Мэйзи погладила крошечную головку. Как и все младенцы, малышка походила на Солли. Вообще-то…
Вдруг Мэйзи словно молнией ударило.
– О господи! Я знаю, кто вы!
Девушка в изумлении посмотрела на нее.
– Вы внучка Бена Гринборна, Ребекка, правда? Вы скрывали свою беременность, насколько это было возможно, а потом сбежали из дома, чтобы родить.
Глаза девушки расширились.
– Как вы узнали? В последний раз вы видели меня, когда мне было шесть лет!
– Но я знаю вашу мать. В конце концов, я была замужем за ее братом. Она была добра ко мне и всегда старалась чем-нибудь помочь, пока ее отца не было рядом. И я помню вас ребенком. У вас были точно такие же черные волосы.
– Вы пообещаете ничего не рассказывать? – испуганно спросила Ребекка.
– Я пообещаю ничего не рассказывать без вашего согласия. Но я считаю, что вы должны сообщить о себе родным. Ваш дед места себе не находит после вашей пропажи.
– Его-то я и боюсь больше всего.
Мэйзи кивнула.
– И я прекрасно вас понимаю. Он сухой и бессердечный скряга, это я знаю по личному опыту. Но если вы мне позволите поговорить с ним, то я постараюсь воззвать к его разуму.
– Правда? – спросила Ребекка с надеждой и с воодушевлением, на какое способна лишь юность. – Вы и вправду поговорите с ним?
– Конечно. Но я не скажу, где вы, пока он не пообещает проявить к вам милосердие.
Ребекка посмотрела на малышку, прекратившую сосать грудь и закрывшую глаза.
– Уснула.
Мэйзи улыбнулась.
– Вы уже выбрали для нее имя?
– О да! Я назову ее Мэйзи.
Бен Гринборн вышел из палаты, не скрывая катившихся по его щекам слез.
– Пусть побудет пока с Кейт, – сказал он сдавленным голосом.
Вынув из кармана носовой платок, он безуспешно попытался стереть им слезы. Мэйзи впервые видела своего свекра в таком состоянии. Он выглядел беспомощным, но от этого в ее душе еще сильнее пробуждалась жалость к нему.
– Зайдите ко мне в кабинет, я вам налью чаю, – предложила она.
– Благодарю вас.
Мэйзи провела его в свой кабинет и усадила в кресло, подумав о том странном обстоятельстве, что это уже второй мужчина, плачущий здесь за вечер.
– А все эти молодые женщины, которых я видел, они в том же положении, что и Ребекка?
– Не все. Некоторые вдовы. Некоторых бросили мужья. Многие убежали от мужчин, которые их избивали. Женщина готова многое вынести и остается с мужем, даже если он ее бьет, но беременные боятся, что тумаки и удары повредят ребенку. Впрочем, большинство женщин так же, как и Ребекка, просто совершили глупую ошибку.
– Я не думал, что в таком возрасте жизнь может меня чему-то научить. Какой же я был глупец!
Мэйзи протянула ему чашку с чаем.
– Спасибо. Вы так добры ко мне, – сказал Гринборн. – А вот обо мне этого не скажешь.
– Все мы совершаем ошибки.
– Какой же замечательный у вас замысел! Куда бы эти бедняжки пошли, не будь вас?
– Я думаю, рожали где-нибудь на задворках или в канаве.
– Подумать только! Такое могло случиться и с Ребеккой!
– К сожалению, больницу придется закрыть, – сказала Мэйзи.
– Почему?
– Все наши средства хранились в Банке Пиластеров. Теперь мы остались без гроша.
– Ах, вот как, – произнес Гринборн задумчиво.
Хью разделся и лег в кровать, но сон не шел, поэтому он сел в ночной сорочке у камина, чтобы поразмыслить. Он снова и снова прокручивал в мыслях ситуацию с банком, но не находил способов выпутаться из нее. И все же мысли его не оставляли.
В полночь он услышал громкий и настойчивый стук в дверь. Накинув халат, Хью спустился и открыл ее. У дверей стоял лакей в ливрее, вышедший из подъехавшего к дому экипажа.
– Прошу прощения за столь поздний визит, сэр, но это срочное послание, – сказал он, протягивая конверт.
Пока Хью распечатывал конверт, по лестнице спустился дворецкий.
– Все в порядке, сэр? – спросил он.
– Просто записка. Можете спать дальше.
– Благодарю вас, сэр.
Хью развернул письмо и увидел четкий старомодный почерк. В написанное верилось с трудом.
12 Пиккадилли
Лондон, Юго-Запад
23 ноября 1890 года.
Уважаемый Пиластер!
После дополнительных раздумий я принял решение ответить согласием на ваше предложение.
Искренне ваш, и прочая,
Б. Гринборн
– Разрази меня гром! – воскликнул Хью на весь пустой холл, не сдерживая улыбки до ушей. – Что же заставило его передумать?
Августа сидела в комнате для особо важных клиентов лучшей ювелирной лавки на Бонд-стрит и разглядывала переливавшиеся в ярком газовом свете украшения. Стены комнаты были сплошь заставлены зеркалами. Пролетев через все помещение порхающей походкой, помощник управляющего положил на стоявший перед ней столик черную бархатную подушечку с бриллиантовым ожерельем.
Управляющий лавкой все это время стоял возле Августы.
– Сколько? – спросила она.
– Девять тысяч фунтов, леди Уайтхэвен, – выдохнул он слова благочестиво, словно молитву.
Ожерелье было простое и строгое, всего лишь ряд одинаковых крупных камней несложной огранки, но оно так великолепно смотрелось бы вместе с ее черным траурным платьем. Впрочем, она пришла сюда не для того, чтобы его покупать.
– Чудесная вещица, одна из лучших у нас.
– Не торопите меня, я думаю.
