– Это раствор, – торжественно заявил он, закончив облизывать палец. Мерзость какая! – Я уж надеялся, вдруг ты смог произвести настоящую слезу, но нет. Впрочем, это уже достижение: ты смог силой своего желания направить немного раствора в пересохшие слезные протоки.
– Я счастлив, – процедил я как можно злее, чтобы он не заметил, как я смутился.
Слезы на людях – это непозволительно. Оставалось утешать себя тем, что это не совсем слеза, так что вроде как и не считается.
– Бен, я серьезно тебе заявляю: если будешь таким мерзким, вряд ли ты однажды найдешь себе жену, – сказал я и нервно вытер щеку. – Или любого человека, который способен будет тебя терпеть.
– Не очень-то и хотелось, мне одному хорошо, – фыркнул Бен. – Жизнь ученого – это борьба и лишения.
Я собирался тяжело вздохнуть, но после повторного оживления у меня словно уменьшился объем легких, и получилось только издать какое-то раздраженное пыхтение. Голос у меня теперь был чище, но тише: кричать наверняка не получится.
– Что будем делать? – спросил я.
Бен не ответил – размышлял. Молли была занята изучением разбитых склянок, нюхала их содержимое, иногда смешно морщась, и я решил ответить за всех.
– Давайте-ка ляжем спать. Завтра со всем разберемся, утро вечера мудренее.
– Неплохая мысль, – рассеянно кивнул Бен и приготовился завалиться на свои мешки, но я остановил его.
– Эй. Ты не забыл, что у нас есть особняк? Идем, поспишь для разнообразия на настоящей кровати.
Мысль Бену понравилась.
– Кстати, а все-таки чей это теперь особняк? – поинтересовался он.
– Ты не совсем сумасшедший, а я не совсем мертвый, так что, думаю, наш общий.
– Вот уж спасибо, – проворчал Бен, выходя на улицу.
Молли мне пришлось взять под локоть и увести: она напоминала щенка, которого впервые выпустили в мир, полный чудесных запахов и ощущений.
Ночь была прекрасна. Снег прекратился, земля сияла белизной, поблизости тихо булькала и плескала невидимая в темноте река. Больше никогда в нее не прыгну, даже чтобы искупаться: воспоминания о своем водном путешествии я сохранил самые скверные.
Молли нагнулась, погладила снег, потом слепила снежок и запустила его мне в спину.
– Что? – спросил я, не останавливаясь: был слишком занят тем, чтобы идти красиво, а не как остальные восставшие. Получалось не очень хорошо.
– Есть хочу, прямо не могу, – сказала Молли. – Осталось чего или наши слопали все?
– Вот и проверишь.
Мы зашли в дом. Несмотря на темноту, он больше не казался мне угрожающим. Теперь я знал его секрет, и почему-то от этого мне стало спокойнее. Молли, наслаждаясь новообретенными возможностями, помчалась в столовую бегом – вот теперь она топала как слон, не то что раньше. Раздался деревянный стук поленьев и треск огнива. Судя по всему, Молли разжигала камин.
– Мистер! – гаркнула она во всю силу своих живых и здоровых легких. – И вы, доктор! Идите греться, а я пожевать найду!
– Вообще-то я не доктор, – сказал мне Бен, стаскивая промокшие от снега ботинки. – Но мне приятно, не буду ее переубеждать.
Мы зашли в столовую – ту самую, где все еще валялись остатки ирландского пиршества: перевернутые стаканы, пустые тарелки. Еды на столе, правда, не было – они съели все до крошки. Шаги Молли простучали по комнатам, потом вниз, потом снова наверх, и она влетела в столовую с горшком, перевязанным лоскутом ткани.
– Вот, в прошлый раз не заметила. А так в кладовой нет больше ничего, все тогда вынесла. – Она развязала тряпочку и шумно понюхала горшок. – Черносмородиновое варенье! Помираю с голоду!
И с этими словами она поднесла горшок ко рту и начала шумно лакать варенье.
– Да что ж такое, – простонал я. – Хоть у кого-то тут есть малейшее чувство приличия?
– М-м-м, – довольно протянула Молли и с трудом оторвалась от варенья. Над губами у нее остались смешные темные усы. – Точно. Прощенья прошу. Хотите, доктор? Надо было вам первому предложить.
– Ничего, давай сюда, – великодушно кивнул Бен, который, похоже, таял, когда его звали доктором.
Он припал к горшку и так же сочно, невоспитанно и аппетитно начал хлебать варенье. Я уже выяснил, что тяжелыми вздохами свое неодобрение показывать не могу, и постарался вложить его во взгляд. Никто и внимания не обратил. Что за безобразие.
– Вы где спите? – Молли набрала дров из подставки и помчалась с ними в сторону лестницы. – Ух, я такие силы в себе чувствую! Показывайте, я огонь разожгу, в тепле отдохнете! Давайте, давайте! О, я знаю, спальни там, наверху!
Она помчалась наверх, грохоча дровами. Мы с Беном переглянулись, видимо, думая об одном и том же: в этом доме со времен нашего детства не было так шумно.
Вскоре Молли развела огонь и в спальне Бена, и в моей. Нашла в комодах чистое постельное белье и застелила кровати. Собиралась протереть пыль в темноте, но пришлось ее остановить: жажда деятельности не должна выходить за рамки здравого смысла.
– Благодарю, – неохотно произнес я то, что никогда еще не говорил слугам. – А теперь можешь идти спать. Где-нибудь.
– Да уж найду место, комнат у вас тут уйма. Вы не против, если я на кровать лягу?
