Я бродила по залу, из которого уже исчезли все атрибуты праздника. Прошло несколько минут, Черри так и не появилась, и я подумала, что у меня появилось хорошее оправдание для того, чтобы рыскать по дому. Я начала обходить комнаты первого этажа, поочередно заглядывая в просторные гостиные. Многие были пусты, но в одной из них я увидела группу молодых девушек, усердно трудившихся перед мольбертами в попытках изобразить вазу с фруктами. Сэр Фредерик Хэвлок, одетый в блузу художника, передвигался между ними с помощью двух палок, одной советовал перехватить карандаш по-другому, другой – иначе провести линию. Увидев меня, он энергично кивнул.
– Нет, мисс Брикер, боюсь, так не пойдет, – сказал он одной из своих учениц. – Вы же рисуете персик, а не гиппопотама. Нужно приложить чуть больше усилий.
Со вздохом отвернувшись от ученицы, он двинулся ко мне, медленно, но уверенно.
– Мисс Спидвелл! Рад встрече. Присядем? – Он указал на небольшой диванчик у двери, и мы сели, вынужденно прижавшись друг к другу бедрами.
– Вы удивили меня, сэр Фредерик, – сказала я. – Я и не думала, что вы в состоянии передвигаться без кресла.
– Иногда, в хорошие дни, – ответил он. – Я стараюсь ползать тут хотя бы во время занятий, чтобы как-то оправдать те суммы, что платят матери этих неоперившихся птенцов. – Бедняжки, – сказал он мне на ухо. – Матери отправили их сюда, чтобы обучить зачаткам дамских навыков, но ни у одной из них нет художественных способностей. Их вазы с фруктами неизменно выглядят как кучи мусора.
– Удивительно, что такой талантливый художник, как вы, тратит силы на занятия с такими бестолковыми учениками, – сказала я.
Он трагически поднял брови.
– Конечно, они безнадежны, мисс Спидвелл. Но они платят, и неплохо.
Он наклонился ко мне и спросил еще тише:
– Как продвигается ваше расследование?
Я пожала плечами.
– Мы получили какие-то ответы, но от них лишь появилось еще больше вопросов. Боюсь, пока так.
Он проницательно посмотрел на меня, и я вновь ощутила удивительную энергию этого мужчины. От него исходил привлекательный аромат мужской плоти, чистого белья и грубый, металлический запах пигментов, которые он использовал для своих красок.
– Что за вопросы? – спросил он, его дыхание чуть шевелило локоны у меня на висках.
Я искоса взглянула на него и поняла, что он смотрит на меня напряженно. В его глазах читались настороженность и плохо скрываемое волнение. Его ноздри раздувались, а на лице отражалось беспокойное ожидание. Тогда я решила, что с ним эффективнее всего говорить напрямую. Я взглянула на него открыто.
– Такие вопросы, которые возникают при посещении Елисейского грота, – мягко сказала я, специально стараясь не повышать голоса, чтобы нас не услышали его ученицы.
Его губы тронула легкая улыбка.
– Вы были в гроте? Значит, вам известно, какая там интересная коллекция у Майлза.
– Очень содержательная, – согласилась я. – И мне было интересно обнаружить там следы вашего пребывания.
Улыбка стала шире.
– Уже несколько лет я не принимал активного участия в проводимых там мероприятиях, но да, признаюсь, что когда-то был большим любителем этих сборищ. Сейчас мне остается лишь смотреть.
– Я говорила о гроте с миссис Рамсфорт. Оказывается, она знала о его предназначении.
– Конечно, знала, – энергично подтвердил он.
– Она тоже в этом участвовала?
Он разразился смехом, отчего все ученицы подняли головы и удивленно посмотрели на него.
– К холстам, мои голубки. Здесь нет ничего интересного, – велел он им и весело взглянул на меня.
– Вы можете представить себе, чтобы Оттилия принимала участие в такого рода играх? – спросил он.
– Не могу, – признала я. – Но она так откровенно говорила о том, для чего ее муж использует это помещение.
Он пожал плечами.
– Дорогая моя Вероника, Майлз – как пух, сам не знает, куда занесет его ветер. Если бы его прибило к женщине другого склада, более сильной, она, вероятно, и смогла бы заставить его вести себя более сдержанно.
– Вы обвиняете жену в неверности мужа? – Мой голос зазвенел от недоверия.
Он коснулся моей руки скрюченным пальцем, будто делая мне выговор, а в его интонации послышалась строгость.
– Вероника, вы уже не дитя. Вам известно, что бывают мужчины, которые ведут себя точно в соответствии с тем, чего от них ожидают другие; мужчины с таким податливым характером, что просто нельзя сказать, хуже ли они или лучше, чем их близкие.
Я подумала о Стокере, непоколебимом как скала.
– А бывают такие, которых никто и ничто не может изменить, – возразила я.
– Конечно. Но Майлз не такой. Он плохо вел себя с Оттилией потому, что она ему это позволяла. Женщина, которая требовала бы от него верности, получила бы ее.
– Все не так просто, – сказала я.
Уголки его рта весело вздрогнули.
