– Нет. Это Роттен Роу в Гайд-парке. Почти столетие назад у нас был король Вильгельм III, он использовал этот путь, чтобы ездить в Кенсингтонский дворец, поэтому его стали называть «королевской дорогой», что по-французски звучит, как «route de roi». А поскольку еще не родился англичанин, который мог бы разговаривать на французском, не коверкая его, то «рут де руа» постепенно превратилось в «роттен роу».
– А этот Вильгельм III… он был французом?
– Нет, он был голландцем.
– Тогда почему дорогу не назвали по-голландски?
– Потому что англичане по-голландски говорят еще хуже, чем по-французски, – усмехнулся герцог.
– Gott in Himmel![2] – воскликнула Ола, почувствовав, что немного немецкого сейчас не повредит.
– Вот именно, – кивнул герцог, и глаза его весело заблестели.
– Вы, англичане, все wahnsinnig.
– У меня есть ужасное подозрение, что это означает «глупцы».
– Нет-нет, это означает «сумасшедшие».
– О да, сумасшедшие, с этим я согласен.
– По-моему, мне нужно поскорее уйти, пока у меня голова не взорвалась.
– Нет! – Он крепко взял ее руку. – Вы не должны уходить. – В глазах его загорелся странный, напряженный огонь. – Не должны.
В тот миг Олу ничто не заставило бы уйти. Пока он держал ее руку столь властно, пока смотрел на нее взглядом столь проникновенным, она была совершенно беспомощна.
Ола вдруг ощутила сильнейшее желание произнести: «Я сделаю все, что вы скажете. Только прикажите».
Но, вспомнив, что она принцесса, а он всего лишь герцог, девушка поняла: она должна противиться такому порыву. Это было трудно, ведь внутренний голос говорил ей, что он тот мужчина, которым можно восхищаться, а возможно, и тот, которого стóит боготворить. Ее тянуло поддаться этому желанию, но она не осмелилась.
Страх заставил ее высокомерно опустить взгляд на его руку, сжимавшую ее пальцы, после чего удивленно посмотреть на него.
– Простите, – сказал он. – Я не имею права прикасаться к вам против вашей воли.
Она чуть не выкрикнула: «Но я вовсе не против! Я хочу, чтобы вы опять ко мне прикоснулись, хочу оказаться в ваших руках, хочу чувствовать губами ваши уста. Я всегда буду этого хотеть».
Однако Ола всего лишь сказала:
– Что это на вас нашло?
– Для меня очень важно, чтобы вы не ушли. Важно настолько, что я и выразить не в силах.
– Почему же это так важно? – спросила она.
– Потому что… Потому что есть причины, которые я не могу назвать. Пожалуйста, останьтесь со мной. И не обижайтесь.
Сердце Олы переполнилось радостью, ведь она была уверена, что поняла его. Герцог не хотел ее отпускать, потому что его влекло к ней так же сильно, как ее влекло к нему. Но, разумеется, о том, чтобы выразить это словами, и думать было нечего.
– Я не обижаюсь, – мягко произнесла Ола.
– И останетесь?
Она улыбнулась.
– Кажется, у меня нет выбора. Вы ведь продолжаете держать мою руку.
Герцог посмотрел на соединенные ладони, будто увидел их впервые. Долгое время он не шевелился, как будто его, как и ее, охватило некое возникшее между ними напряжение.
– А если я вас отпущу, – наконец медленно проговорил мужчина, – обещаете не убегать?
Ола, вздохнув так тихо, что он даже не услышал, вымолвила:
– Обещаю.
Очень неохотно Джон отпустил ее руку, и она ощутила почти физическую боль от этого разъединения.
«Что со мной происходит? – пронеслось у нее в голове. – Какое безумие! Это опасно. Я должна прекратить все, пока не поздно».
Но она знала, что уже поздно.
Это всегда бывает слишком поздно.
– Теперь, когда я согласилась остаться, – нетвердым голосом произнесла Ола, – вы должны закончить рассказ о своих лошадях. Это так… так интересно.
На самом деле она не могла припомнить ни единого слова из его рассказа о лошадях, но такая тема казалась ей достаточно безопасной.
– Да, лошади, – неопределенно ответил герцог. – Одну я держу в Лондоне для поездок по Роттен Роу. Весь лондонский свет собирается в Гайд-парке, чтобы погулять или покататься верхом.
– Значит, и мне нужно туда попасть.
– Думаю, вам там понравится. Остальные лошади находятся в деревне. Вы же понимаете, у меня очень мало времени на самого себя.
– Неужели вам в Лондоне совсем-совсем ничего не нравится? Даже бывать при дворе?
К этому времени и он, и она уже успокоились настолько, что смогли вести разговор на обычных тонах.
– Я бы сказал, в некотором смысле, это самое неприятное из всего. Я постоянно нахожусь … – Джон резко прервал себя.
– Продолжайте, – попросила Ола.
– Вы решите, что я самодовольный хлыщ.
– Обещаю, что не подумаю так.
– Хорошо. Я в ваших руках. Я постоянно нахожусь в самой гуще ярмарки невест. Вы хоть представляете, как трудно обладать вещами, о которых мечтают другие люди, желающие получить их после замужества с тобой? Они жаждут твоих денег и твоего титула. Они возьмут в придачу и тебя, но только потому, что без этого никак. Однако сам ты как человек им совершенно безразличен. – Он улыбнулся Оле. – Но вам-то, конечно, все это известно не хуже моего. Вы ведь в таком же положении.
– Да, – протянула она с видом знатока. – Поклонники. Это настоящее испытание.
