Собственно, я должен был бы сказать спасибо этому авантюристу – если бы Яшка не придумал размен пленными, то мы никогда не узнали бы про украденные для польских бунтовщиков драгоценности. А ведь убийство итальянца наверняка было связано с ними.
– Садитесь, сударыня, – я предложил Клариссе стул. Она опустилась с такой грацией, что нашим барышням и не снилось. Сейчас она была не в короткой юбочке и не в импровизированных панталонах, а в благопристойном платье и шали поверх него, и локоны были убраны пристойно, и шляпка выглядела – словно только что из Парижа. Меня вновь поразила страсть балаганщиков к дорогой одежде и способность содержать ее в порядке, невзирая на походное житье.
Презабавная это была парочка – чумазый Гаврюша и девица, которую даже генерал-губернатор не постыдился бы назвать родственницей, так светски она была одета и вела себя. Гаврюша взирал на нее с восторгом.
Оказалось, что господин Штерн недавно открылся в своих замыслах господину де Баху. Тот не слишком обрадовался, но ссориться с властями не захотел и обещал молчание и содействие. Понять Штерна было несложно – близился срок завершения цирковых гастролей, и с каждым днем вероятность появления гонца из Польши увеличивалась.
Поэтому, когда Штерну удалось изловить Гаврюшу (а что прикажете делать с человеком в парике, который бестолково мечется возле цирка и наконец вступает в переговоры с сидящим на пороге нищим?), его доставили в кабинет де Баха и на скорую руку допросили. Допрашивал помощник Штерна, владеющий польским языком. Гаврюша удивился, что к нему обращаются по-польски, но кое-как ответил. Затем вопросы сделались настолько сложными, что его знаний не хватило для разумных ответов, и он перешел на немецкий. Его стали запугивать. Наконец Штернов помощник догадался перейти на русский язык. Гаврюша и по-русски отвечал, что ни к кому из циркового народа не послан, однако объяснить свой маскарад не мог. И его оставили в цирке до темноты, заперев в кабинете, – чтобы ночью тайно перевести в жилище Штерна или куда-то еще, где бы его можно было держать долго.
Но кабинет господина директора имел жалкий вид – оставшись один и приподняв настенный ковер, Гаврюша обнаружил голые доски с преогромными щелями. Соседним с кабинетом помещением была оркестровая ложа. Гаврюша принялся расшатывать доску, но тут появились музыканты и стали репетировать. Он затаился, подглядывал и подслушивал. Некоторое время спустя в оркестровую ложу пришла Кларисса и принесла своему мнимому папаше починенный фрак. Фрак, чтобы не измялся, повесили на спинку стула, и музыканты ушли, чтобы поесть, а Кларисса, к счастью, задержалась – и Гаврюша ее окликнул. Они вступили в переговоры, а кончилось тем, что девочка принесла из шорной молоток, помогла Гаврюше выбраться, и они приколотили выставленную доску обратно. Потом Гаврюша был спрятан на сеновале. После представления Кларисса сумела вывести его из цирка, воспользовавшись визитом водовоза с его преогромной бочкой. А Гаврюша уговорил ее пойти с ним в Московский форштадт, соблазнив поисками убийцы итальянца.
Очень мне его взгляд не понравился – мой переводчик готов был дать Клариссе нож и впустить ее в комнату мисс Бетти, лишь бы прелестное дитя улыбнулось благосклонно.
– Рвение не по разуму! – сказал я Гаврюше. – Идти через все предместья ночью с девицей! А если бы патруль?
– Убежали бы. Алексей Дмитриевич, вы ведь сами хотели поговорить с мадемуазель Клариссой! Вот, привел!
– Хитришь, братец!
Гаврюша, понятное дело, не знал про фальшивого нищего и про убийцу в женском платье. Я решил до поры не говорить ему. И стал любезничать с Клариссой. Она – почти ровесница моих племянниц, а их хлебом не корми – дай повертеть хвостом перед взрослым кавалером. Я, конечно, кавалер в годах, но для того, чтобы точить молодые зубки, пожалуй, еще сгожусь.
Но я не учел, что Кларисса выросла среди молодых мужчин и наловчилась их гонять так, как маленькая кошечка разгоняет оплеухами матерых котов. Многие уже сообразили, что через несколько лет она станет невестой, и господин де Бах даст за ней достойное приданое.
– Как прошло представление? – спросил я наконец.
– Может ли быть хорошим представление, в котором нет главного номера? – вопросом ответила она. И на ее личике был явственное недовольство. Конечно же главным номером она считала «Жизнь солдата»!
– Не может, – твердо сказал я. – Но мне бы хотелось, чтобы гастроли гимнастического цирка завершились успешно. Вы сами видите – цирк мне понравился, я охотно смотрел представления, наездники мне симпатичны… И очень жаль, что господин Матиас повредил спину. Он уже смог сам выступить? Или его заменили?
– Этот дурак Матиас лечится от боли киршвассером! – негодующе ответила девочка. – И всем приходится врать, чтобы господин де Бах об этом не догадался. Конечно же пришлось его заменить!
– Но это было ясно еще в тот вечер, когда он так неудачно соскочил с лошади.
