А какая чудесная перемена произошла с самим Эдмундом Тремэйном! Отныне Кэт уже не опасалась за его жизнь и не думала о том, что смерть явилась бы для него милосердным освобождением от невыносимого существования. Подумать только, ведь еще совсем недавно смерть Эдмунда казалась реальной, и вот не далее как вчера он произнес ее имя, хотя и не очень внятно, хотя и потратив на это массу сил, — но он сказал это. И если не через неделю, то по крайней мере через месяц его здоровье сможет восстановиться до того, каким оно было перед ударом. Возвращение Люсьена сделало чудо.
Люсьен. Улыбка Кэт погасла, и она закусила нижнюю губу. Она не заглянула в комнату к Эдмунду и не знала, что случилось после того, как она оставила их наедине. Поступила ли она правильно, вынудив Люсьена отнестись к Эдмунду иначе, чем к какому-то полузнакомому джентльмену? Правда, она повстречалась в коридоре с Хоукинсом, и тот сказал, что Эдмунд спокойно дремлет, — стало быть, ее непрошеное вмешательство по крайней мере не нанесло явного вреда.
Однако то, как ее поступок подействовал на Люсьена, имело совершенно иное значение, и вот теперь она беспомощно терялась в догадках, что он может про нее подумать.
Друзья. Да, он сказал именно так: они должны быть друзьями, и возможно, даже смогут помочь друг другу — коль скоро в некотором смысле их можно считать родственными душами. И тут он был совершенно прав. Но настоящие друзья не имеют друг от друга секретов — условие, на котором особенно настаивал Люсьен, видимо не удовлетворенный тем, что она знает о нем все, в то время как ему известны лишь отдельные эпизоды из ее прошлого, о которых ей угодно было сообщить самой или о которых он смог узнать от других обитателей Тремэйн-Корта.
И она могла бы ему обо всем рассказать еще неделей раньше на берегу пруда. Но прошло уже семь дней, а он ни разу не сделал попытки поговорить с ней по душам — и решимость оставила Кэтрин. И теперь, если бы только ей удалось забыть об объятьях, в которых он держал ее вот под этой самой березой…
— Как сказано в стихах у Джона Хейвуда, Кэтрин? «Я пенни дать готов за вашу мысль!»
Пенни за мысль? Кэт едва не умерла со страха.
И не только оттого, что Люсьен так неожиданно дал знать о своем присутствии, выглянув из-за ствола березы, но еще и потому, что намек на ее мысли вызвал на ее щеках яркий румянец. Стараясь не подать виду, как она сконфужена, Кэт торопливо отвечала:
— Хейвуд не считается поэтом — по крайней мере в классическом понимании. Скорее, он был мастером эпиграммы, и к тому же главным фаворитом королевы Марии, насколько мне известно.
Она наблюдала за тем, как из-за дерева появляется остальная часть Люсьена. И вот он уже вольготно расположился на краю одеяла, скрестив ноги, оперевшись локтем о колено, а подбородок упрятав в ладонях. Он успел сменить костюм для верховой езды на кожаные лосины и легкую свободную белоснежную сорочку, ворот которой был распахнут и открывал его широкую грудь. Кэт заметила тонкую золотую цепочку у него на шее и гадала про себя, что за святыня хранится у него под рубашкой. Но думала она об этом совсем недолго. Ее внимание привлекли его глаза: они смеялись.
Не оставалось никаких сомнений в том, что Люсьен простил ее за то, что она сунула ему в нос его серебряную чашечку, требуя публичного признания в том, что он не забыл напрочь свое счастливое детство. Скорее весь его облик сейчас напоминал ребенка — проказливого мальчишку, всегда готового пошалить.
— Кэтрин! — воскликнул он лукаво. — Я и подумать не смел, что у нас в Тремэйн-Корте завелся такой совершенный синий чулок. И я готов пасть перед вами ниц, дабы благоговейно внимать перлам мудрости, которые вам будет угодно обронить с ваших милых губок. Умоляю вас, расскажите побольше. Может быть, при вас случайно имеется и тетрадка с карандашом — я бы тогда сделал конспект.
— Тише, Люсьен, — одернула она его строго, хотя сердце пело у нее в груди. Но нет, это ложь: ее сердце не имеет права петь после всех ее прегрешений. — Вы разбудите Нодди.
Его улыбка моментально угасла, веки прикрыли глаза, и она вспомнила, как открыто он в течение всей последней недели игнорировал существование ребенка.
— О, он довольно милое дитя, не так ли? — заметил Люсьен, глядя куда-то в пространство, своим нарочито вежливым холодным тоном давая ей понять, что ему неприятно обсуждать сына Эдмунда.
— Эдмунд обожает своего сына.
— Да, надо полагать.
Кэт нахмурилась. Если бы вдруг какому-нибудь незнакомцу пришло в голову заглянуть в эту березовую рощу, Люсьен, Кэт и Нодди показались бы ему счастливым семейством, воспользовавшимся возможностью побездельничать на лужайке в солнечный денек. Однако они отнюдь не были семейством — неважно, что это невероятное видение не давало Кэт спать всю ночь. Они настолько не подходили друг другу, что это с трудом укладывалось в мозгу: незаконнорожденный сын, падшая женщина и безгрешное дитя.
