В постели она была на редкость изобретательна. Случалось, что, вспоминая прошлую ночь (все, что делал он и что позволял делать с собой), Монк краснел, как мальчишка. Однако вместо того, чтобы стать еще циничнее, он превратился в романтика и не стыдился этой перемены. В своей слабости к Джилли он видел скорее достоинство, чем недостаток, и всем сердцем верил, что они вместе встретят старость (разумеется, если раньше он не скончается в постели от истощения).
Слабость к Джилли (или, вернее сказать, одержимость) заполняла равно часы его бодрствования и его сны. Теперь он был осторожен вдвойне, потому что на карте стояла безопасность его подруги.
Именно из таких соображений он отговорил ее от идеи похитить Эвери и в долгой доверительной беседе рассказать, что представляет собой Кэрри на самом деле. Что за наивный ребенок она, его Джилли! Всерьез полагала, что может обратить дочь в истинную веру. Пришлось объяснить, что Эвери уже слишком взрослая и непоправимо отравлена тлетворным влиянием семьи, в которой выросла. После стольких лет она просто не способна поверить, какую любящую мать потеряла.
При всей своей одержимости Джилли Монк был не слепой и видел ее недостатки, в том числе извращенное представление о материнстве. С ее точки зрения, тот факт, что она произвела Эвери на свет, давал ей право на безраздельную власть над ней — иными словами, право собственности. Она и говорила о дочери не как о личности, а как о некоей фамильной драгоценности, которая должна была перейти к ней, но незаконно досталась сестре. Точно так же ее ненависть к Кэрри была болезненным чувством, воспаленной раной в душе. Тем поразительнее было ее терпение в час мести. Человеку вроде Монка это внушало глубокое уважение.
Джилли настаивала на том, что сама, лично нажмет кнопку, которая разнесет дом на куски, и гордо заявляла, что не уронит ни слезинки, потому что Кэрри получит только то, что заслужила. Из-за нее она вынуждена скитаться и ничего не добилась в жизни, из-за нее дочь ненавидит родную мать — иными словами, она суть и причина всех бед и страданий, что когда-либо выпадали на долю Джилли. Будет только справедливо, если она умрет в муках на глазах той, кому так насолила.
Все эти оправдания были ни к чему — Монку не пришло бы в голову осудить свою подругу за жестокость. Разве она не принимала его таким, как есть, со всеми грехами, прошлыми и будущими? Кто он такой, чтобы бросать первый камень?
Однако, чтобы держать ситуацию под контролем, приходилось все время быть начеку. Например, история с заброшенной штольней. Джилли почему-то решила, что Эвери и Джон Пол с ходу туда сунутся, попавшись на такую примитивную приманку, как шарфик Кэрри. Монку полагалось дождаться этого, потом взорвать штольню так, чтобы завалило вход, и вернуться к пленницам, чтобы вместе с Джилли довести дело до конца.
Однако Монк, не столь наивный, ни минуты не верил в то, что Рейнар попадется на удочку. Правда, он верил в другое — что того (не говоря уже об Эвери) удастся поймать на мушку. Потом осталось бы только сбросить тела в штольню и взорвать ее. К сожалению, шанс был упущен, когда эти двое прыгнули в реку.
Конечно, не шло и речи о том, что все потеряно, нужно было просто загнать дичь, чем Монк теперь и занимался. Приходилось наверстывать время (немало его ушло на то, чтобы вернуться к машине и найти переправу), однако на колесах погоня шла не в пример быстрее. Горная дорога вскоре должна была привести Монка туда, куда, как он полагал, направлялись и беглецы. Не было никакого смысла идти по следу, потому что морские пехотинцы не оставляют следов.
Не так давно, изучая своего преследователя, Монк собрал на него изрядное досье и знал основные вехи его жизни не хуже, чем ФБР. Надо признать, они произвели на него известное впечатление. По сути, они с Рейнаром были одного поля ягоды (каждый хороший солдат — профессиональный киллер, разве не так?) и при других обстоятельствах могли бы стать друзьями. Отличие состояло лишь в том, что сам он убивал ради денег, а его противник — ради славы. Возможно, Рейнар полагал, что это делает его неподсудным, но в глазах Монка это делало его разве что болваном.
