Слушая эти горячие излияния, Порошин подумал о некоторых свойствах своего воспитанника, проявлявшихся бурно и вдруг. Иногда Павел прямо влюблялся в какого-то человека, выражал желание видеть его ежедневно, говорил о нем с каждым. Но вскоре охладевал, наступала очередь нового увлечения. И нельзя сказать, что он узнавал какие-нибудь неприятные черты в том, кем только что восхищался, — нет, он остывал к нему, и все тут.
«Наверное, — размышлял Порошин, — душевная прилипчивость великого князя должна утверждаться и сохраняться истинными любви достойными свойствами того человека, который имел счастье ему полюбиться… Но для этого нужно, чтобы такой человек о расположении великого князя к себе знал, да и сам бы имел отличные качества. Словом, легче внезапно понравиться его высочеству, нежели обрести дружбу, даже и не весьма близкую».
И он с удовольствием подумал, что вот уже в продолжение двух с половиною лет он сохраняет доверенность Павла и чувствует его любовь.
С такими мыслями Порошин отправился на свою квартиру, в дом купца Краснощекова, стоявший неподалеку от дворца, на Миллионной улице, а тем временем произошло событие, которое, можно сказать, определило его дальнейшую судьбу.
Великий князь, против обыкновения, медлил с отходом ко сну, бродил по столовой, поглядывая на Панина, и эти взгляды наконец были замечены гофмейстером.
— Что-нибудь случилось неприятное, ваше высочество? — спросил он. — Нет, у меня ничего не случилось, — ответил мальчик.
— А у кого же?
— Ни у кого. Только вы дайте слово, что никому не скажете, Никита Иванович, хорошо? — Если то, что узнаю, ничем не грозит императорской фамилии, престолу и отечеству, — не скажу.
— Ничем не грозит, — поспешно сказал Павел.
— Тогда говорите, ваше высочество.
— Семен Андреевич все про нас пишет.
— Полковник Порошин?
— Он каждый день записывает, что я делал, кто у нас был и о чем разговаривали.
— Это поручила ему государыня императрица?
— Нет.
— Может быть, граф Григорий Григорьевич Орлов? — Орловых Панин опасался более всего, ибо соперничал с ними в расположении императрицы.
— Нет, нет, он пишет сам по себе.
Панин задумался.
— Зачем же он это делает, как полагаете, ваше высочество?
— Я не полагаю, а он сам сказал мне, зачем: чтобы я видел в дневнике свои дурные поступки и отучался от них, чтобы лучшие стороны моего характера развивал бы и тем готовился к восприятию моей государской должности.
— Гм, — сказал Никита Иванович, — идея вроде бы справедливая, но между записей не вмещено ли осуждение чьих-либо речей и поступков?
— Семен Андреевич на каждый предмет имеет свои замечания. Он сегодня читал мне из тетради за прошлую неделю, однако просил, чтобы я все им сказанное хранил в тайне, и я вас о том же прошу.
— Если дурного умысла нет, зачем секретничать? — спросил Панин. — Ваше высочество уверены, следственно, что и сегодняшний день будет записан и что все наши разговоры Семен Андреевич занотует?
— Всенепременно, — сказал мальчик. — Он все запоминает, а что было без него, у меня спрашивает, и очень быстро пишет, перо так и мелькает. Я видел.
— Не надо никому об этом рассказывать, ваше высочество, и пусть Семен Андреевич продолжает писать. Так, будем думать, составляются драгоценные страницы истории вашего благословенного царствования. Вы свой долг выполнили — мне, яко обер-гофмейстеру вашему, изволили доложить. Остальное теперь мое дело.
«Конечно, мое, — рассуждал Никита Иванович на пути в свои комнаты. — Мне, чаю, больше всех там достается, каждое слово небось выставлено, а я на язык смел. Попадет сей дневник ее величеству или, не дай бог, улетит за границу — Порошину головы не сносить, только и беды, а я всего на свете лишусь, братец Петр Иванович из-за меня пострадает… И зачем во дворце писатель?! Да полно, как-нибудь выкрутимся. Ты, Семен Андреевич, хитер, но и мы, благодаря бога, не глупее. Потягаемся!»
Театр был обязательным придворным развлечением, и те, кто состояли в штате императрицы или великого князя, на спектакли должны были являться аккуратно.
В зиму 1764–1765 годов во дворце дважды в неделю играла французская труппа, один раз выступала русская, а в городе, кроме того, была и немецкая комедия.
