Все же один раз пришлось остановиться. У Слонового двора, — там лет с тридцать назад жил слон, привезенный в подарок государыне Анне Ивановне, отчего и улица стала называться Слоновой, — великий князь увидел, что на перекрестке мужики пьют из кружек, а над ними поднимается пар.
— Что там наливают, Никита Иванович? — спросил он, преступая запрет. Панин задержался с ответом. Ему не очень знакомы были уличные напитки.
— Теплое сусло, ваше превосходительство, — наклонившись к Никите Ивановичу, сказал Порошин.
Павел услышал эти слова.
— Давайте попробуем, Никита Иванович!
— Стой! — сказал Панин.
Мужики, посматривая на господ, отходили от бочки. Квасник в полушубке, стянутом на животе веревкою, сдернул треух. Лошади, фырча, кивали головами. Их бока дымились.
Порошин подошел к бочке, укрепленной на полозьях. От нее веяло теплом. Рядом в ящике на санках стояли стаканы и кружки. Порошин взял стакан, показавшийся ему чище других, и протянул его кваснику:
— Сполосни и подай.
Квасник послушно полез в бочку ковшом на длинной ручке, плеснул немного жидкости в стакан, поболтал, вылил на землю и хотел было вытереть посуду краем полушубка, но Порошин остановил его:
— Чище не будет. Наливай.
Приняв от квасника стакан, Порошин пригубил, — то, что подавалось великому князю, всегда пробовали обер-гофмейстер и дежурные кавалеры, — и, не ощутив подозрительных примесей, подал напиток мальчику. Тот схватил стакан и выпил теплую жидкость. Причмокнув от удовольствия и вытерев рот рукавом, как это делали только что мужики, великий князь вернул Порошину стакан и спросил:
— А что это — сусло, из чего оно? Вкусное.
— Сусло — навар из солода и муки, — ответил Порошин. — А солодом называют проросшие и смолотые зерна ржи, ячменя, пшеницы. Солод потребен для приготовления кваса, пива, браги, кои крестьянским народом употребляются.
— Мне очень понравилось, Никита Иванович, — сказал великий князь. — Прикажите заплатить мужику.
Панин достал из кошелька несколько рублей и поманил квасника.
Люди кольцом обступили сани, слушая разговор. Великого князя узнали, внимательно разглядывали, громко переговариваясь. Обсуждение велось в одобрительном тоне, — дескать, мальчик, видать, умный, добрый, народом не гнушается.
Никита Иванович отдал кваснику деньги, тот кланялся в землю, толпа гудела, кучер пустил коней рысью, и снежные комья из-под копыт полетели на седоков. Великий князь поминутно оборачивал к Порошину сияющее лицо: он был доволен поездкой и новым питьем.
— Завтра будь: сусло дуть! — сказал Порошин.
— Сусло дуть! — засмеялся Павел.
— О сусле много пословиц сложено, — продолжал Порошин. — Говорят: на праздник и у попа сусло. Или: кому пиво с суслом, а кому плеть с узлом. Так ведь бывает, ваше высочество…
После прогулки Павлу перечесали волосы, надели на него новый, шитый серебром кафтан, и вся компания отправилась на половину государыни.
Галерею Зимнего дворца уже заполнили приглашенные, когда появился великий князь. Он подошел к императрице, окруженной сановниками и дамами, но сумел пробраться к ней — маленький ростом, как угорь, втискивался между телами и проскальзывал дальше, прежде чем господа успевали понять, что сверлило им бока.
— Хорошо ли катались? — спросила Екатерина, протянув мальчику для поцелуя руку. — Вы не простудны, как обещал Никита Иванович? Поздравляю вас с Новым годом.
Она поцеловала Павла в голову и слегка оттолкнула его:
— Идите открывайте бал!
Гости захлопали в ладоши. Оркестр заиграл менуэт.
Великий князь подошел к фрейлине Анне Алексеевне Хитрово и поклонился. Она ответила глубоким реверансом и, поднимаясь, дала мальчику руку.
За первой парой без малейшей заминки потянулись двадцать, тридцать, сорок пар танцующих.
Как начались танцы, императрица прошла в соседнюю с галереей комнату, где были расставлены столы для карт и ее ждали играть в ломбер Григорий Орлов и Захар Григорьевич Чернышев.
Порошин смотрел, как танцует его воспитанник. Уроки танцмейстера Гранже не пропали даром. Еще угловаты жесты великого князя, держится он чересчур прямо, как в строю, но это пройдет: танцы только что выучил и чувствует себя связанным, потому что все вспоминает, куда и как ставить ноги.
Убедившись, что великий князь в его помощи не нуждается, Порошин отыскал глазами среди танцующих черноволосую девичью головку и уже не спускал с нее глаз, пока не смолкла музыка.
Он глядел на молодую фрейлину императрицы графиню Анну Петровну Шереметеву.
Анне Петровне шел двадцать первый год. Она была более чем красива — очаровательна, хотя черты ее лица не отличались классической правильностью. В них преобладали отцовские линии. Подбородок был великоват и показывал властность характера. Отцовским был и нос. Но смуглое лицо и черные глаза передала ей мать: татарская кровь заметна в роду князей Черкасских. Лоб у Анны Петровны был высокий, губы в меру полные и четко вырисованные, руки тонкие, с длинными пальцами.
