Опечаленная родня полностью

Агатон. Ну, конечно, тебе это не нужно. Занятие – только обуза для человека. Но если, братец, нет у тебя никакого занятия, ты не можешь быть опекуном. Ей-богу, не можешь! А когда мы и тебя исключим, скажите, кто у нас останется?

Mича. Как кто, а я? Разве я не существую?

Агатон. Существуешь, я не говорю, что не существуешь, но существуешь вроде как в воздухе.

Mича. Как, в воздухе? Что вы имеете в виду?

Агатон. Понимаешь, ухватить тебя не за что…

Мича. Не знаю, зачем вам понадобилось хвататься за меня?

Агатон. Ну, хорошо. Я хочу сказать: у тебя никак не держится наследство. Ты получил поело отца много денег, и все они каким-то образом уплыли, все уплыли от тебя.

Мича. Я учился на эти деньги.

Агатон. Учился, правильно, только дорого обошлось тебе это учение, и, самое главное, не вижу я, какая тебе от него польза. Службы у тебя нет, ремесла ты никакого не знаешь, никаких прибылей не имеешь.

Мича. Нет пользы, я не говорю, что есть, но в конце концов человек учится вовсе не для того, чтобы извлекать какую-то пользу, а просто, чтобы стать образованным.

Агатон. Ну вот, именно потому, что ты образованный человек, ты и не сможешь распоряжаться имуществом. Одно дело – учение, другое – имение. В школе ты можешь выучиться, как делать химию, но не сможешь научиться, как получить арендную плату от съемщиков, если они, например, ночью сбежали и унесли вещи.

Трифун. Что же это, один не годится, другой не годится, этот – то, а тот – это; другими словами, если хорошенько перетасовать карты, окажется, что только Агатон способен управлять имуществом.

Агатон. Так и есть, Трифун! Знаешь ли ты, что такое волость на пятьдесят две тысячи триста семьдесят четыре жителя? Пятьдесят две тысячи триста семьдесят четыре жителя, а стоит мне только крикнуть: «Смирно!» – и все пятьдесят две тысячи триста семьдесят четыре жителя становятся во фронт, смотрят мне прямо в глаза и дрожат. Дрожат, а то как же! Вот, дорогой Трифун, что значит управлять!

Трифун. Да, если только съемщики захотят становиться во фронт!

Агатон. Будь спокоен, уж я их поставлю.

Те же и Даница.

При ее появлении все умолкают, только переглядываются и дают понять друг другу, что при ней следует молчать. Даница несет на подносе кутью и угощает всех.

Симка (при появлении Даницы толкает локтем Виду, которая сидит рядом с ней, и шепчет). Ну, слава богу, наконец догадались угостить нас.

Агатон (крестится, угощается). Царство ему небесное!

Танасие (крестится и угощается). Да будет земля ему пухом!

Вида крестится и угощается. Гина, когда очередь доходит до нее, начинает плакать.

Сарка. Боже мой, кума Гина, тебя словно наняли.

Гина. Тяжело мне! (Крестится, угощается). Да простит его господь бог!

Mича (когда Даница подходит к нему, восхищенный, встает). Кто бы мог подумать, что в доме, полном печали и горя, такое свежее и очаровательное явление! (Угощается,).

Aгaтон (Данице, которая продолжает обходить всех по очереди с подносом). Ваша тетя, вероятно, больна?

Даница. Нет, но она старая женщина, а я решила ее заменить.

Агатон. Ну, конечно, вы помоложе, и разумеется…

Симка ревниво тащит его за полу пиджака, прерывая разговор. Даница, закончив обносить всех, уходит.

Те же, без Даницы.

Mича (после того как Даница ушла, провожаемая его взглядом). Действительно, прелестная девочка, надо признать!

Симка (Агатону). Что ты, ей-богу: старый, а пускаешься в разговор с нею!

Агатон. Я только хотел, знаешь, немного порасспросить ее.

Симка. О чем расспрашивать? Ты здесь не в волости, а на поминках. О чем тебе ее спрашивать?

Вида. Видишь ли, Симка, по правде сказать, и надо бы порасспросить. Нам необходимо все знать: ведь то, что получилось, настоящий позор; собрались мы, его родня и семья, как говорится, а чужой человек нас принимает и угощает.

Агатон. Что поделаешь, кума Вида, таково последнее желание покойного, и мы не можем обойти его волю.

Сарка. А кому, например, он сообщил свою последнюю волю?

Танасие. Верно, верно! Последняя его воля – это завещание, а завещание еще не вскрыто.

Агатон. И не будет вскрыто, пока не пройдет сорок дней со дня смерти покойного.