Он написал это сообщение ночью в ватерклозете, на тонкой папиросной бумаге кусочком грифеля. Был максимально краток: «Готовится покушение на Пурталеса, резиденция Адрианова, исполнитель – я, сперва фальшивый теракт, потом инъекция с ядом, яд передаст Ходжсон».
Денис подал сигнал из кухонного окна – дважды зажег и выключил свет. Открывать и закрывать окно не рискнул.
Теперь оставалось ждать возможности переправить записку своим.
Давыдов нервничал, злился, пытался успокоить себя строгим внушением: «Так тебе, дураку, и надо. За содеянное нужно платить, ошибки нужно исправлять…» Но упустить такую отличную возможность поймать противника с поличным, с пробиркой экстракта кураре, в обществе террориста Шапиро!
Головин был современным общественным деятелем и икон дома не держал. Так что Давыдов помолился перед воображаемыми образами.
И молитва была услышана!
Рано утром Дениса разбудил камердинер Головина.
– Велено вставать и собираться. Завтрак уже готов.
– А что такое?
– Отсюда поедете куда-то.
– Хорошо, ступайте.
Теоретически Давыдова могли отвезти поближе к резиденции московского градоначальника, и туда бы приехал Гольдовский с фраком и прочими доспехами светского человека. Практически – черт их, масонов, разберет? Но свои видели ночью сигнал, свои придумают, как быть! Максимов – умница, Нарсежак самого нечистого не побоится.
Когда Давыдов, Головин и смуглый толстый господин, ночевавший в гостиной, спустились вниз, во дворе стоял автомобиль – «Руссо-Балт» того самого образца, что недавно заказал императорский гараж.
Во дворе было пусто – мужики с пилой, видно, отсыпались после дежурства, дворник мел улицу перед распахнутыми воротами. Другой охраны Давыдов не заметил. Наверно, масоны решили, что она уже ни к чему. Он огляделся по сторонам, поднял взгляд к небу и воскликнул:
– Ничего себе! Сколько же их там?!
Головин невольно уставился на березу, развилки веток которой были усажены вороньими гнездами.
– Говорят, ворон – умнейшая птица. А я считаю, что обычная ворона – не глупее, – продолжал Давыдов. – Когда растяпу называют вороной – это просто глупо. Ворона совсем не растяпа, а очень даже хитра. Я, когда лежал раненый, наблюдал за ними в окошко…
Болтая о птичьих повадках, он вместе с масонами сел в машину и укатил. Под кустом осталась лежать вовремя выброшенная смятая папиросная коробка.
Минуты две спустя во дворе появился нищий в лохмотьях. Он всюду шарил палкой с гвоздем, подцепляя разнообразную дрянь и тщательно ее исследуя.
– Ты еще откуда взялся?! – вызверился дворник. Он этого грязнулю в свои владения не впускал.
– Твое какое дело? – ощерился нищий.
– Чеши отсюда, пока цел!
– Да ты чего орешь? Я насчет окурочков, окурочки на фабрику сдаю… Вот, вот они, мои голубчики!
Он подхватил смятую папиросную коробку.
– Ну, щас я тебя… – Дворник бросился к нищему, но тот оказался ловок и выбежал за ворота.
Пробежав квартал и завернув за угол, Нарсежак остановился, открыл смятую коробочку, вынул листок папиросной бумаги, прочитал сообщение и присвистнул. Дело было такое, что требовалось срочно донести о нем начальству.
На груди у Федора висела жестяная детская свистулька. Он подул дважды, потом еще дважды, невольно поморщившись от жуткого звука. Свистульки за то и были выбраны, что опасений взрослым не внушали, мало ли где ребятишки играют, а слышно их было чуть ли не за полверсты.
Через несколько минут подкатил извозчик. В пролетке сидел Никишин.
– Давайте рубаху!.. – приказал Нарсежак. – Саня, гони!
Пролетка, в которую была заложена не обычная извозчичья, а очень даже хорошая лошадь, понеслась по тихой улице. За ней оставался след – разбросанное тряпье, армяк в невероятных заплатах, страшный жилет, грязная рубаха…
Через полчаса донесение легло на стол к подполковнику Максимову.
– Спасибо, Федор Самуилович, – сказал Максимов. – Ну что же, вызываем СОВА! Петров, где вы там? Соедините меня с полковником Роговым. Ходжсон – по моей части, а московские заговорщики – уже по «совиной». Федор Самуилович, оденьтесь по-человечески, будете участвовать в совещании. Хорошо бы Рогов взял на себя переговоры с германским послом и с градоначальником, а мы тогда бы спокойненько организовали наблюдение…
– Мне бы хоть душ принять. Запаршивел, будто неделю на паперти сидел, – попросил Нарсежак. – А наблюдение будет, не извольте беспокоиться!..
Сознание возвращалось толчками. Вспышки света, отдельные звуки и обрывки фраз, выплывающие из ровного «белого» шума, смутные фигуры, проступающие сквозь странный серый туман вокруг. Наконец перед взором сформировалось чье-то лицо, смутно знакомое. Андрей сделал над собой усилие, пытаясь сфокусироваться на этом лице. И, кажется, на миг ему это удалось. Во всяком случае, черты лица перестали плыть, и четко прозвучала фраза:
– У него сильная контузия!..
