Операция "Бидон" полностью

Каких только подарков я ни получала, а вот повести еще никто не дарил. Однажды в новогоднюю ночь мне даже принесли живого петуха. Бедняга со страху потерял счет времени, он горланил именно тогда, когда мы спали сладким сном — в два часа ночи, например. Возможно, этот петух ничего не путал, а просто был родом с Дальнего Востока. А в другой раз кто-то из друзей осчастливил меня, подарив старинный утюг. Весил он по крайней мере килограммов десять, а нагревать его надо было раскаленными углями.

Сюжет для повести я получила в самый раз, иначе, право, не представляю, что бы я делала. Меня в то время одолевала странная болезнь — я никак не могла сосредоточиться. В голове роились идеи одна другой нелепее, а стоило сесть за стол, и они куда-то улетучивались.

— Стань на одну ногу и смотри, не отрываясь, на какой-нибудь предмет, — учил меня сын, — индийские йоги уверяют, что это помогает.

Я попробовала, но легче не стало. К тому же в моем возрасте на одной ноге долго не простоишь.

Улеглась я в теплую ванну, лежу, грызу яблоко, как это делает в подобных случаях Агата Кристи. Никакого толку. Распласталась на полу в комнате. Немецкий писатель Эрих Кестнер именно так и придумал глазного героя для повести «Эмиль и берлинские мальчишки» Эмиля Тишбейна (по-русски «Tischbein» — «ножка стола»). Если бы точно знать, что это поможет, я бы улеглась хоть на самом оживленном уличном перекрестке, а там будь что будет.

Внук, увидев, что я лежу неподвижно на полу, с испугу заревел: «Бабушка умерла!» Весь дом сбежался, на том и кончились мои упражнения. Ах, я была согласна даже выпить бутылку рыбьего жира, лишь бы хоть как-то сосредоточиться и начать писать. Редактор чуть ли не ежедневно справлялся об обещанной повести; вначале его голос был чрезвычайно любезным, потом откровенно неприязненным. А последние дни я вообще к телефону не подхожу.

Дочь где-то слыхала, что помогают прогулки по свежему воздуху.

И вот, однажды осенью, исполненная печальных дум, я отправилась гулять по старому кладбищу. После бесконечных дождей наконец выглянуло солнышко. Клены в его лучах пылали, как костры, пахло сыростью и дымком, наверное, где-то жгли прелые листья. Я устроилась в своем излюбленном месте. Это была удивительно изящно выкованная скамеечка. На черном гранитном памятнике проступала наполовину стершаяся надпись:

Венчавший обелиск белый мраморный ангел, похожий на сильно раскормленного младенца, сложил в покорной молитве ручки.

Вдруг в узком проходе показалась голова волка. Я перепугалась не меньше, наверное, чем Красная шапочка. Огромное чудовище, лязгая зубами, двигалось прямо ко мне. С несвойственной моему почтенному возрасту прытью я закинула ноги на скамейку.

— Ральф, назад! — послышался знакомый голос. Это был Рейнис. Чудовище послушно отошло в сторону и показало мне свой розовый язык.

Рейниса я знаю уже несколько лет. Это вовсе не значит, что мы близкие друзья. На улице мы скорее всего попросту не замечали бы друг друга. Но сюда, на старое кладбище, редко кто заворачивает, и поэтому каждый внимательно вглядывается в лица идущих навстречу. Мы оба, не сговариваясь, кормили одну и ту же беличью семью, так и познакомились.

— А, это вы? — подойдя ко мне, сказал Рейнис. Трудно было понять, рад он этому или не очень. Он уселся рядом со мной и вдруг совершенно неожиданно спросил: — Скажите, что такое счастье?

Его вопрос поднял во мне целый ворох мыслей. В юности счастье кажется чем-то сказочным, вроде принцессы на стеклянной горе и нужно совсем немного, всего лишь Золотой конь, чтобы добраться до заветной цели. С годами человек довольствуется гораздо меньшим — встретишь хорошего друга, повезет с работой — и ты уже счастлив. Поймет ли это все тринадцатилетний мальчик, которому пока еще и море по колено?

Но Рейнис не ждал от меня ответа.

— Счастье… — задумчиво сказал он и нежно потрепал собаку, — счастье, это когда рядом с тобой есть существо, которое тебя понимает, на которое можно опереться в трудную минуту, зная, что оно тебе всегда поможет. Этой весной я был самым несчастным человеком на свете, честное слово, — продолжал Рейнис. — В школе не везло, мама каждый день ругала, а потом вся эта неразбериха с Ральфом.

Собака, услышав свое имя, вскочила и завиляла хвостом.

— Все понимает, — с гордостью сказал Рейнис, — умный пес. Если бы я его не встретил… Я этим летом такое пережил… Если хотите, я вам расскажу.

Я, разумеется, хотела. А потом, придя домой, я бросилась к столу и принялась лихорадочно писать. Так и появилась эта повесть.