Егор вышел в большой зал, где так же, как и раньше, разгуливали бездельники, ожидавшие выхода императора, а может быть, нового обеда или казни. И так день за днем, вернее, весь день без перерыва, а день этот длится тысячу лет. Наверное, лучше броситься из окна, как тот самоубийца на Университетской, если тебе скажут окончательно, что ты вечный узник в стране бессмертных.
Буквально через несколько шагов Егор натолкнулся на Дантеса, который торчал посреди зала, задумчиво накручивая на указательный палец светлый локон.
— Ты где пропадал? — строго спросил Дантес, обрадованный тем, что ему подвернулось занятие.
— Меня доктор послал Кюхельбекера найти, — соврал Егор, решив, что так сказать лучше, чем признаться.
— А зачем? — спросил любопытный Дантес.
Егор не успел ответить, как их прервали. Подошла полная рыхлая девица лет двадцати, в очках с одним стеклышком, за ней шел бородатый мужчина с гитарой на ремне через плечо.
— Мальчик, ты поешь Окуджаву? — спросила девица.
— А что? — ответил вопросом Егор.
— Мы расширяем группу, — сообщила девица.
— Оставь его в покое! — прикрикнул на девицу Дантес. — Видишь, что я с ним разговариваю!
— Ах, только не думайте, что я вас испугалась! — сказала девица, но отошла.
— Так зачем тебе понадобился наш канцлер? — спросил Дантес, глядя вслед девице.
— Доктор хочет, чтобы он поговорил с Люсей.
— Ах, как это интересно! О чем же?
— Вы лучше сами спросите, — сказал Егор.
— Ну ладно, — миролюбиво сказал Дантес. — Он мне все равно расскажет. Так ты его ищешь?
— Ищу.
— А он на площадь пошел, — сказал Дантес. — Там драка получилась.
Дантес рассмеялся. Он продолжал:
— Народ кинулся пепел собирать. Как остыло, кинулся собирать.
— Какой пепел?
— Ну как же — если набрать пепла от сожженного, то в карты везет и еще много полезного. А у нас давно никого не сжигали… Иди, иди, он там, наводит порядок.
Егор вышел на площадь.
В отдалении, возле обгоревшего столба, суетилась кучка людей.
«Это же Средневековье, — подумал Егор. — Неужели в такое возможно верить?» Он понимал, что возможно. Мало ли во что верят дураки на нашей Земле; посмотри любую газету — то белая магия, то колдун, то экстрасенс. Стыдно за человечество.
Егор перешел через площадь. Над его головой все так же бежали сизые облака. Но должны же они когда-нибудь кончиться!
Возле костра никакой драки не было. Люди, в основном совсем старые, возились в пепле, собирали обгорелые палки, угольки — видно, пепел мадам Помпадур и в самом деле представлял для них ценность. Кюхельбекера не было видно.
— Егор! — окликнула его древняя женщина, которая некогда была, наверное, даже красивой. Но это было очень давно.
Откуда она его знает?
— Вы меня? — спросил Егор.
— Как я рада, что вас нашла, — сказала женщина низким, хриплым, прокуренным голосом. — Вас ждут.
— Кто меня ждет?
— Вас ждут мои друзья. Нам необходимо поговорить.
— Но я же тут никого не знаю. Я ищу Кюхельбекера.
— Кюхельбекер никуда не денется, — строго сказала женщина. — Есть несравнимые ценности. Я представляю ценности моральные. Кюхля — всеобщую продажность. Вы меня понимаете?
— Нет, не понимаю.
— Именно мои друзья могут вам помочь. Вам же нужна помощь?
— Но недолго, ладно? — сказал Егор.
Женщина хрипло засмеялась.
— Здесь не бывает таких понятий.
— Такие понятия везде бывают, — возразил Егор. — У меня пульс бьется, значит, время идет.
— Он перестанет биться. Так пойдем, мой мальчик? Мой утренний барабанщик.
Она направилась через площадь к зданию гостиницы. Но не к ней, а к дому рядом, старому, кирпичному, явно дореволюционному.
Со стороны вокзала в стене была небольшая ободранная коричневая дверь.
Женщина стукнула в нее три раза.
— Кто идет? — спросили изнутри.
— Заря свободы.
Дверь открылась. За ней стоял амбал в белом халате, которого Егор раньше видел на площади.
По темному коридору они спустились в подвал. Женщина вела его за руку. Впереди горел свет. Неожиданно Егор оказался на сцене.
Сама сцена была размером со среднюю комнату, какие бывают в жэках, небольших учреждениях или странных полуподвалах, отданных штабам гражданской обороны. Тут и устраиваются собрания — от союзных до ветеранских. Егор сразу вспомнил, когда он был в подобном зале: приходил с бабушкой, когда его не с кем было оставить дома.
На сцене был длинный стол под суконной красной скатертью, на нем в ряд, как на спектакле самодеятельного театра, как бы обозначая обстановку и время, стояли керосиновая лампа, граненый графин для воды и рядом с ним два стакана. Графин и стаканы были пусты. Они были ритуальными символами.
За столом сидел президиум — басовитая женщина, что привела Егора сюда, изможденный мужчина с очень длинной черной бородой и проваленными светлыми глазами и другой, скучный, в очках, схожий с манекеном своей полной неподвижностью.
Сидящих в зале разглядеть было трудно — туда почти не достигал свет лампы. Но можно было понять, что сидит там человек десять-пятнадцать, сидят как куклы и никуда не торопятся.