Последний сеанс закончился около шести. Мы все проголодались и устали. Егору пришлось хуже всех, но он храбрился. Когда тебе двадцать два и ты кончаешь университет, простительно храбриться в компании людей, ненамного старше тебя, но облеченных правом тебя допрашивать. Больше Егору идти было некуда. Так что для своего спасения Егор избрал позицию участника эксперимента. Не кролика, не свидетеля, а участника. Сотрудника. Для него важнее было место в нашей стае, чем своя роль в событии. Кажется, все мы, кроме Добряка, это понимали и по мере сил Егору подыгрывали. Саша был нетактичен, и Егору ничего не оставалось, как мысленно перевести его на положение прислуги. Тогда можно Добряка игнорировать. Что Егор и делал.
— Все? — спросила Тамара, стараясь услышать от Калерии Петровны, нашего завлаба, отрицательный ответ.
— На сегодня все, — ответила Калерия. — Егор, ты свободен. Я тебе позвоню завтра во второй половине дня. А мы с Гариком останемся поговорим, хорошо?
Я побаивался, что Калерия вызовет для консультации Максима Мирского или еще кого-то из институтских гениев. Мне польстило, что Калерия готова обойтись моей помощью.
Егор попрощался, стоя у кресла, в котором он провел столько часов. Он был и без того тощим, костлявым, а сегодня еще и выглядел изможденным.
— Постригся бы, — в десятый раз напомнила ему Тамара. — Мужик, а с косичкой. И серьга в ухе.
— Я постригусь, — сказал Егор покорно.
Не пострижется он. Из принципа. Может быть, он сам ненавидит свой лошадиный хвост, но не может отступить, отказаться от бравады.
Егор задержался в дверях — его узкая спина замерла в раме. По законам кинематографа он должен был обернуться и произнести самые важные слова. Но Егор не обернулся. Дверь закрылась. И в то же мгновение, словно не в силах терпеть, Добряк сказал:
— Я побежал. У меня на сегодня билеты в Большой театр. На «Жизель».
Добряк ожидал радостных или завистливых воплей толпы, но толпа безмолвствовала. Лишь Калерия произнесла, раскладывая бумажки на столе:
— Иди, Саша, иди.
Добряк неуверенно пошел к двери, а Тамара вслед ему выпустила пулеметную очередь:
— Есть у него билеты. В Большой. Только на завтра. И еще неизвестно, согласится ли она с ним пойти.
— Много знаешь! — рявкнул Добряк и исчез.
— Ты в самом деле знала или придумала? — спросил я.
— Я слышала, как наша новенькая в бухгалтерии рассказывала, — ответила Тамара.
Я не знал ни о новенькой, ни о ее отношениях с Добряком.
— Тамара, сделай кофе, — попросила Калерия. — Если тебе срочно надо домой или в Большой театр, можешь идти.
— Мне никуда не нужно, — обиделась Тамара. — Неужели я не понимаю, что у нас эпохалка?
Ее не разубеждали, Тамара позволила себе углубиться в философию.
— Меня иногда смущает, — проговорила она, гладя компьютер по головке, — насколько мы стали бесчувственными. Ведь на этот раз мы приблизились к раскрытию главной тайны человечества. Две тысячи лет человек размышлял, есть тот свет или это выдумка?
— Тамара, не говори красиво, — взмолилась Калерия.
— Вы, Калерия Петровна, пытаетесь закрыть глаза, — ответила Тамара. — Потому что сами еще не все представляете. Мне самой бывает жалко, что я недостаточно верующая, потому что росла в атеистической семье и в пионерской организации. Но мне дурно делается от последствий!
Не дождавшись реакции начальства, Тамара взяла чайник и пошла в туалет за водой. Мы с Калерией остались вдвоем. Мы молчали.
А в самом деле, Тамара была права. Вот так живешь-живешь, считаешь себя неглупым человеком, работаешь в институте, где отношение к чуду как отношение к подопытной лягушке. Ты не обращаешь внимания на цвет ее изумрудных глаз, а вспарываешь животик и глядишь, как сокращаются мышцы ног. Тебя волнует, хорош ли скальпель, и плевать на то, что в мозгу умирающей лягушки стираются зачатки восхищения красотами Вселенной. А рядом стоит Тамарочка, бездумный серафимчик, и вдруг оказывается, что именно ей приходят в голову идеи, которые должны были бы отяготить тебя.
— Отвлекся? — спросила Калерия Петровна. — Тамарочка натолкнула тебя на размышления о вечном?
У Калерии есть отвратительное свойство угадывать твои мысли в тот момент, когда тебе этого не хочется.
— Куда денешься от мыслей? — признался я.
— А мне приходится думать о завтрашнем докладе на дирекции, где кое-кто начнет доказывать, что я идиотка с больным воображением.
Не кое-кто, а Александр Борисович, понял я. И будет он это делать из черной зависти, что нашей лаборатории досталась такая тема.
— Хотите, я вместо вас схожу и приму удар? — спросил я.
— Чином не вышел, — улыбнулась Калерия, вовсе не желая меня обидеть.
— Тогда я одолжу вам дедушкину саблю, — сказал я.
— А поможет?
— Я в жизни не видел своего дедушки. И вообще никого из родственников.
— Я думаю, он у тебя кантонист, — заметила Калерия. — Сабля ему не положена.
Она включила запись: первое появление Егора в нашей лаборатории. Вот он стоит в дверях, худой, чуть сутулый, открытое приятное лицо городского акселерата. «Здравствуйте, мне сказали, что Калерия Петровна… что я должен все рассказать Калерии Петровне».
