Егор не обижался. Генерал все слышал и видел. Чтение газеты было лишь дополнительным занятием, не мешающим прочим.
— Она рассуждала, что граница между мирами становится прозрачной, что наш мир скоро погибнет от вторжений извне. Иммиграция превысила все возможности…
Генерал кивал в такт словам.
— Вы говорили, — продолжал Егор, — что консулы могут быть опасны, но чисто умозрительно. Что им не добраться до Верхнего мира.
— Правильно, — согласился генерал. — Я и сейчас так думаю.
— Но если есть ходы сюда и их становится все больше — я согласен в этом с Ларисой, — то есть ходы и отсюда. Помните случай в Ярославле?
— Не учи меня, — вежливо усмехнулся японец. — Мои мысли следуют по тем же путям, что и твои. То, что мне кажется невозможным, не будет невозможным для другого человека. А раз так, он преодолеет препятствия, потому что не подозревает, насколько они непреодолимы.
— Там, наверху, есть место или база. Она называется Максимово — либо подобно этому. Возможно, там атомные бомбы. Они намерены послать туда своих людей или отыскать каких-то людей там, наверху. И с их помощью рвануть. Выпустить джинна на волю, как они говорили.
— Кто присутствовал на совете консулов?
— Все, кроме Берии. Он в это время схватил Люсю и повез ее к себе в Смольный.
— И она до сих пор там? Ты ее не выручил?
— Она дома. Я ее отыскал в Смольном. Берия носится на своих велосипедистах. У него много дел. Без него Верховным избрали Чаянова.
— Он относительно молод, — сказал генерал.
— Он тоже считает, что спасение этого мира зависит от гибели Верхнего. Что это надо сделать обязательно.
— И все остальные консулы?
— Их убедили. Они боятся смерти.
— Точнее, они боятся жизни, которая для них означает смерть, — уточнил генерал.
— Они хотят послать наверх диверсантов, — сказал Егор.
— Как же они взорвут эту бомбу, — спросил генерал, — если мы не можем там жить? Мы помрем через несколько часов.
— Во-первых, можно прожить дольше, — сказал Егор, — а во-вторых, это может сделать купленный ими человек или люди наверху. У консулов достаточно золота и камней, чтобы купить любого полковника.
— А что мы можем сделать?
— Мы можем предупредить наших друзей, — сказал Егор.
— Ты думаешь, что там остались твои друзья?
— Я знаю, что мои друзья ждут от меня вестей.
— Я завидую тебе, — сказал генерал, — мне так не хватает живых друзей. Ты знаешь, куда сообщить?
— Да, — сказал Егор. — А у вас есть путь наверх?
— Может быть, скоро откроется, — сказал генерал. — Но прости, пока я не вправе тебе сказать больше.
— Это все равно для меня радость. Я уж и не надеялся отыскать связь. Я напишу письмо? Сейчас? Его передадут?
— Держи конверт, — сказал генерал. — Он почти чистый.
Егор написал адрес, который хранил в памяти все эти месяцы. Конечно, он мог бы написать и Гарику с Калерией, но надежнее — дяде Мише. Если он еще существует. База. Максимово. Наверное, бомба. Хотя нужно много бомб, чтобы убить весь Верхний мир.
Раньше следовало говорить так: в одном из тихих московских переулков располагался старинный особняк графов Ш.
А теперь надо писать так: в одном из некогда тихих, а нынче заставленном в три ряда иномарками переулке располагался особняк графов Ш., на который уже неоднократно покушались коммерческие структуры.
Все это — о нашем институте, Институте экспертизы, учреждении вполне академическом, настолько академическом, что зарплаты не дают уже третий месяц.
В наш институт поступают проблемы. Извне. Которые по какой-то причине раньше не могли быть решены. Или их не существовало, а потом они начали существовать.
Или проблемы неразрешимые. С которыми никто не хочет возиться.
В нашем институте все как у людей и немножко как в сумасшедшем доме.
А вот с помещениями плохо.
Некогда особняк состоял из ограниченного числа просторных покоев, а теперь каждое из помещений разделено на клетушки. Например, у нашей лаборатории две такие клетушки. И мы ходим в институт по очереди, чтобы не наступать друг другу на голову.
Вернее, так: Лера — Калерия Петровна Данилевская, доктор физматнаук, наш завлаб, ходит всегда. И не потому, что она синий чулок, лишенная личной жизни. Калерия — женщина редкой, но строгой красоты, мать и жена (это за пределами института), ее главное чувство — это чувство долга, что женщину красит, но не украшает. Разница тонкая и не для всех очевидная.
В моей смене трудится еще Тамара, дитя ближнего Подмосковья, лаборантка и цельная натура (если я чего решил, то выпью обязательно), и Катрин, которая на моих глазах выросла до младшего научного и учится в заочной аспирантуре. Наши отношения непросты и балансируют на грани дозволенного. Или мы разбежимся совсем, или поженимся. Не знаю, что лучше.
Во второй смене остается научно-технический сотрудник Саня Добряк, существо не очень доброе, особенно по отношению ко мне, и очень серьезный человек в больших очках по имени Ниночка, она тоже аспирант и появилась у нас недавно.
Два слова обо мне, любимом.
