Поэтому, как я заметил, превращение проходило трудно. Чтобы закончить его, мне понадобилось вдвое больше времени по сравнению с тем, сколько это обычно занимало. Несомненно, влияли антиколдовские заклинания. Вероятно, мне не удалось бы стать волком, если бы не мои хромосомы.
Но мне это удалось. Никакого сомнения. Я снова стал волком!
И без того слабый свет потускнел так, что только мешал. Волк не так зависит от зрения, как человек. Уши, ноги, язык, каждый волос моего тела и, прежде всего, нос — впитывали поток информации. Пещера перестала быть местом, где я мог бы оступиться. Любую пещеру теперь я мог постигнуть сразу.
И… да, это не ошибка. Из одного тоннеля слабо тянуло запахом тухлого мяса — отвратительным запахом. Я едва успел подавить вой вышедшего на охоту волка и затрусил к тоннелю…
Проход был длинным, извилистым, пересеченным множеством других тоннелей. Не веди меня мое обоняние, я бы скоро заблудился. Путь освещали испускавшие огонь Руки — над каждой выбитой в скале кельей. Но кельи встречались редко. Общеизвестно, что кандидат на Первую ступень посвящения должен в одиночестве провести здесь сутки, но лишь в отдельных случаях после этого на него снисходило благочестие и святость. Утверждали, что так душа вознаграждается за творимые без помех молитвы и размышления. Но мне как-то не верилось, что благие влияния проникают также и в сознание…
Некие запахи, едва уловимые даже моим волчьим обонянием… от них шерсть на загривке становилась дыбом.
Через некоторое время эти запахи были заглушены одним другим, след которого и вел меня. Когда я наконец я добрался до источника запаха, пришлось на время задержать дыхание. Так, не дыша, я и заглянул в келью.
Тусклое голубое свечение, льющееся с пальцев над входом, давало света вряд ли больше, чем ночник в большой палате. На соломенном тюфяке спал Мармидон. Чтобы было теплее, он укрылся рясой. Столь же грязной, как и его кожа. Помимо рясы у него был сухарь, жестяная банка с водой, чашка, иоаннитская Библия и свеча, чтобы можно было читать Библию. Должно быть, он покидал келью только тогда, когда нужно было посетить расположенную дальше по тоннелю каморку с люком. Но и если бы он вообще не выходил из кельи, особенной разницы не было. Ф-фу!
Отступив немного, я превратил себя в человека. В этом облике зловонные испарения действовали на меня не так сильно. Да и вновь обретенный человеческий разум человека взял верх над инстинктом зверя. Кстати, Мармидон, несомненно, даже не замечал зловония.
Я вошел в его жилище. Опустившись на корточки, я потряс его за плечо. Свободной рукой вытащил нож.
— Вставай, ты!
Он забарахтался, проснулся и, увидев меня, застыл с разинутым ртом. Должно быть, я представлял собою весьма зловещее зрелище. На голое тело надето местами что-то черное и облегающее, а на лице нет и тени милосердия. Впрочем, и его лицо с ввалившимися глазами выглядело тоже неважно в этом мертвенном свете. Он не успел закричать — я зажал ему рот ладонью.
Щетина на небритой физиономии скрипела. Тело посвященного колыхалось, как тесто, и протягивало мне руку.
— Тихо, — произнес я выразительно. — Или я выпущу тебе кишки.
Он показал знаками, что согласен, и я отпустил его.
— М-м-мистер Матучек… — шептал он и, съежившись, все старался отползти от меня, пока не наткнулся на стену.
Я кивнул:
— Пришел потолковать с тобой.
— Я… Как… О чем, во имя Господа?
— Верни мне мою дочь в целости и сохранности.
Мармидон чертил в воздухе кресты и другие знаки.
— Вы сошли с ума? — Он нашел в себе силы внимательно посмотреть на меня и сам ответил на свой вопрос. — Нет. Я могу сказать это твердо…
— Я не одержим демоном! — прорычал я. — И я не сумасшедший. Говори!
— Н-но мне нечего сказать. Ваша дочь? Я и не знал, что у вас есть дочь!
Мир закружился. Я попятился назад.
Он не лгал. Он не мог лгать в таком состоянии.
— А?.. — только и мог выдавить я.
Он немного успокоился, пошарил вокруг в поисках очков. Нащупав, нацепил их и, опустившись на тюфяк, вновь взглянул на меня.
— Это святая правда, — сказал он настойчиво. — Почему у меня должны оказаться сведения о вашей семье? Почему кто-то из вашей семьи должен оказаться здесь?
— Потому что вы сделались моими врагами! — Во мне опять закипела ярость.
Он покачал головой:
— Мы никогда не враждуем с человеком. Как мы можем сделаться его врагами? Мы используем Евангелие Любви.
Я фыркнул. Он отвел глаза.
— Что ж, — голос его дрогнул. — Все мы — сыны Адама. Мы тоже, как и любой другой, можем впасть в грех. Признаю, что тогда меня охватил гнев… когда вы выкинули… этот фокус… когда ваша хитрость заставила нас… заставили те невинные души…
Я взмахнул ножом. Лезвие сверкнуло…
— Прекрати болтать чепуху, Мармидон! Единственная невинная душа в этом деле — трехлетняя девочка. Ее похитили. Она в Аду!
Его рот широко открылся, глаза выпучились, как у лягушки.
— Говори! — приказал я.
Какое-то время он не мог выдавить из себя ни слова, а потом, в совершеннейшем ужасе просипел:
— Нет! Невозможно! Я бы никогда… никогда!!!
— А как насчет твоих дружков священников? Который из них?
