– Почетно, приятель, наверное, умереть рядом с гробницей Вудро Вильсона… – усмехнулся он. – Только меня это не устраивает. Перед нашей встречей, дружище, я все сказанное записал на бумаге и оставил конверт в надежном месте. Его найдут, если я не вернусь.
Тоффрой криво улыбнулся и вынул руку из кармана.
– А еще меня не устраивает, дорогой Холгер, – продолжил Энглтон, – что наша дружба начинается с обмана.
– Дружба? – удивился Тоффрой. – У нас все-таки дружба?
– Неужели вы думаете, что я распинался тут два часа, исключительно чтобы произвести на вас театральный эффект? Это и было доказательство моих искренних чувств к вам. Вы прекрасно понимаете, что я мог не приходить на эту встречу, а банально сообщить о ваших проделках президенту. Но я здесь – и это значит, что хочу дружить с вами. Просто я предпочитаю дружбу, основанную на взаимном интересе…
– Или на коротком поводке?
– И на поводке тоже. Теперь вы знаете, что он у меня есть. Но повторюсь, милейший: меня не устраивает, что наша дружба начинается с обмана. Вы обещали мне Дедала с его списком русских шпионов, а теперь решаете пожертвовать им.
Неожиданно Тоффрой расхохотался. Энглтон с удивлением смотрел на него.
– Боже мой, Джеймс! – воскликнул Тоффрой. – Да Дедал никакого отношения к операции «Рокфор» не имеет и ничего про нее не знает. Неужели вы подумали, что он и есть «русский след»? Он лишь должен указать на очередного резидента Москвы, работающего в Париже! Для организации наблюдения за его контактом с резидентом он и встречается с Халком. Список Дедала нужен мне не меньше, чем вам. Вы же согласились, чтобы в нем фигурировали люди Гувера и Джонсона, а для полной правдоподобности там должны быть и реальные шпионы. Дедал слишком ценен для нас в нашей большой игре. А от размера наживки не всегда зависит размер улова – у нас есть живцы и помельче, но вполне достаточные.
– Кем же вы хотите пожертвовать?
– Отработанным материалом, Джеймс, только отработанным!
Энглтон задумался.
– Куликом? – спросил он.
– Мне приятно иметь с вами дело, Джеймс, – кивнул Тоффрой. – Кулик настаивает на завершении своей карьеры, требует выходного пособия и хочет перебраться в Америку на «заслуженную» пенсию.
– Прекрасный выбор, – усмехнулся Энглтон.
– И еще, – продолжил Тоффрой, – я, честно говоря, рад, что вы знаете про все это. Если мы договоримся о дружбе, а я уверен, что договоримся, наш союз будет прочнее, если и вы знаете о «Рокфоре». Знаете и будете молчать, поскольку иначе вам без моей помощи не стать главным победителем шпионов и не занять место Гувера. И, храня молчание, вы все больше будете увязать в нашей дружбе!
– А вы циничны, дорогой генерал… – натянуто улыбнулся Энглтон.
– Как и вы, Джеймс. Такая у нас работа, – тоже улыбнулся Тоффрой и вновь протянул руку Энглтону.
Энглтон секунду помедлил и пожал ее.
На Монмартре было пустынно. Лишь несколько бородатых художников в импозантных беретах бегали за немногочисленными туристами, уговаривая написать их портреты, да вялые торговцы сувенирами сквозь витрины махали руками прохожим, зазывая их внутрь лавчонок согреться да и прикупить чего-нибудь.
Полюбовавшись белоснежным исполином базилики Сакре-Кёр, Олейников спустился вниз по узенькому переулку и вошел в маленькое уютное кафе.
Оглядев полупустой зал, Петр уверенно направился к дальнему столику у окна, за которым сидел щеголевато одетый мужчина средних лет, потягивающий ром из стакана с массивным дном и со скучающим видом листающий последний номер журнала «Пари Матч».
– Вы любите музыку? – тихо спросил у него Олейников.
– Что? – недоуменно мотнул головой мужчина, уставившись на Петра.
– Говорят, сейчас в мире… – хитро подмигнул ему Олейников, – очень популярна одна песенка – «Бесаме мучо». Знаете такую?
Недоумение на лице мужчины мгновенно сменилось серьезностью. Он быстро поставил стакан с ромом на стол и накрыл его журналом.
– Здравствуйте! Можете называть меня Генри, – практически не шевеля губами, глухо прошептал Халк (а это был он), подозрительно поглядывая на немногочисленных посетителей кафе, и, привстав, протянул Олейникову руку, но не открыто, не вперед, а как-то исподтишка, чтоб никто и не заметил их рукопожатия.
Но Петр, схватив его за руку, с радостным воплем притянул опешившего визави к себе и заключил его в крепкие объятия.
– Генри, дорогой! Как я рад тебя видеть! Сколько лет мы не виделись?! Как семья? Как дети? – громко причитал Олейников, похлопывая по бокам и спине перепуганного Генри.
Наконец Петр успокоился, и они присели за столик.
– Вы что? С ума сошли? – прошипел Генри. – На нас оборачиваются посетители…
– Так и пусть оборачиваются! – рассмеялся Олейников. – Было б подозрительнее, если бы я тихо сел рядом с вами, обменялся парой фраз и крадучись ушел. А сейчас мы с вами пошумели и начали говорить тише, и смотрите: все уже утратили к нам интерес. Они поняли, что встретились старые приятели, и уверены, что знают, о чем мы ведем беседу: про жизнь, про жен, про детей… Людей интересует ведь только загадка, а когда все ясно – им становится просто неинтересно.
