Дина потянула её за рукав к двери, и уже оттуда обернулась:
– Рады были помочь следствию!
Когда Горбовский, Грачёв, Милорадов и Дханинджия вернулись в кабинет начальника отдела, там всё оставалось по-прежнему. Милиционер не мог взять в толк, почему ему приказали сторожить очень уважаемую, кроткую и культурную Веру Александровну.
Абоянцева же сидела неподвижно, положив руки на колени, обтянутые серой форменной юбкой. Скрещенные худые ноги в тёмных чулках и стоптанных баретках она вытянула вперёд. Казалось, она могла бы не шевелиться ещё целый месяц.
– Ну, Вера Александровна, теперь вы признаетесь, что работали в интересах бандгруппы? – спросил Захар.
Он уже не надеялся получить внятный ответ, и потому вздрогнул, услышав звенящий от ненависти голос Абоянцевой:
– Да! Да! Признаю.
– И даже не раскаиваетесь в содеянном? – удивился Милорадов, тоже остолбеневший от такого поворота дела.
И тут Вера заговора срывающимся, глухим голосом. Серое, морщинистое лицо её умудрялось оставаться неподвижным. Лишь шевелились тонкие выцветшие губы, и очки блестели при свете ламп дневного света.
– Нет, не раскаиваюсь! Ненавижу всех вас, опричников этого проклятого государства! Все вы – гебешники, менты – смрадный хлам. Обломки империи, которые надо сжигать, уничтожать, чтобы зараза не отравляла новые поколения. Вы ловите преступников? Да вы не имеете права делать это, слышите? Почему они такими стали? Система, которой вы служите, делает из людей зверей. Вы и охраняемое вами государство – вот корень всех бед нашего народа! Но колосс на глиняных ногах уже рушится. Пройдёт совсем немного времени, и от него ничего не останется. Все заводы, железные дороги встанут. Разрушится сельское хозяйство, начнётся голод, и тогда империя погибнет. И вот после этого, на пустом месте, начнётся новая жизнь. А если эту гадину не добить, она выживет, просуществует ещё много лет. Я уничтожала тех, кого считала своими врагами, врагами новой России. И очень плохо, что тот, кого хотели уничтожить, спасся. А я, к сожалению, уже ничего не смогу сделать. Я понимаю – меня сдали «шестёрки», оставшиеся без королей. Но всё равно мои единомышленники уже у власти, и они очень быстро всё разрушат. Они уничтожат вас, проклятых совков, коммуняк!
– А ведь вы тоже – член партии, – негромко заметил Горбовский. – И, кстати, весьма активный.
– Пришлось вступить, иначе я не смогла бы делать своё дело! – запальчиво сказала Абоянцева.
– Но почему же вы так хотите всё разрушить? – удивился Милорадов. – Насколько я знаю, у вас отличная кооперативная квартира, все условия для нормальной жизни.
– У меня нет дома! Мне страшно по ночам оставаться одной в пустой комнате. Я живу у друзей. Как бродяга, каждый вечер ищу, где можно переночевать. Мои любимые люди – родители и брат – умерли. У меня отняли всё, и теперь мне не за кого бояться. И вам нечем будет шантажировать меня.
– А другие пусть, выходит, гибнут? Когда голод начнётся или гражданская война? – Горбовский сел рядом с Абоянцевой, перекинул руку через спинку стула. – Вам всё равно?
– А мне плевать на них! Не будет у них тёплых, светлых квартир, не будет детей, мужей! Ничего не будет, как и у меня. Я не хочу страдать одна…
Грачёв понял, что ему лучше уйти. Он выполнил задание до конца. Банда арестована, агент разоблачён. Уже не оставалось сил слушать речи Абоянцевой, и Всеволод боялся не выдержать, выпустить в неё последний патрон. А ведь его нужно оставить себе.
Абоянцева не сумасшедшая, нет. И не напрасно она надеется выскочить, уцелеть, продолжить своё мерзкое дело. Ведь существует же депутат Воронов, и точно так же может спастись и Абоянцева. Её, к сожалению, не расстреляют, и могут даже не посадить. Но никогда уже не будет Михаила Ружецкого, Кати Корсаковой, Натальи Сеземовой. Навсегда ушли запутавшиеся, как мухи в паутине, Борис Кулаков, Фёдор Гаврилов, Вениамин Баринов. А Воронов с Абоянцевой живут в своё время – у них всё впереди. И плевать им на несчастных инвалидов – Шурку Сеземова, Колю Маркузина. На матерей тех мальчиков– милиционеров, которые везли Баринова и попали вместе с ним в аварию. И до вдовы банкира, до его дочери им тоже никакого дела нет…
Всеволод быстро шёл по коридору и думал, что сейчас поедет домой, а там… А, может, лучше остановить машину где-нибудь на окраине города и выстрелить себе в висок? Но всё-таки хотелось написать письмо Ларисе, Дарье, ребятам из Управления. Изложить всё подробно, в деталях. Объяснить, почему он решил поступить именно так, а не иначе.
Матери и Оксане он напишет отдельно. Бросит конверт в почтовый ящик, и пусть себе идёт в Сочи. Начало письма будет банальным, но придумать что-то более оригинальное он уже не мог. «Мама, Ксюша, когда вы получите это письмо, меня уже не будет в живых…» И, надо же, хоть бы хны, никаких эмоций. Сохранить бы такое состояние до конца, не передумать, даже не усомниться!..
