«Да, — подумал старший группы, — хорошее начало для начинающего «медвежатника». Сначала надо привести его в чувство, а потом заняться пирамидой. Если Костя сейчас не преодолеет страх, придется его списывать. А сколько уже на его подготовку затрачено сил и средств». Куприянов молча, условным сигналом дал команду: «всем осмотреться, забрать инструменты и на выход». Подошел к Косте, похлопал по плечу и подбадривающе улыбнулся. Аккуратно за плечи развернул в сторону двери и легонько дал коленом под зад. Сработало лучше нашатырного спирта.
Квартиру покидали по одному — два человека. Последним уходил Степаныч, который должен был закрыть входную дверь. Его страховал старший группы.
Цепким, оценивающим взглядом Куприянов окинул кабинет, коридор, прихожую. Ничто не могло укрыться от его внимания: в кабинете он поставил на место тяжелый стул. Тот мешал фотографу и был отодвинут в сторону сантиметров на десять. Теперь все в порядке. Дубовые стулья и плюшевые портьеры, пепельно-белые салфетки, мягкие ковры, выключатели, пепельницы, портреты и зеркала — все встретит хозяина точно в таком же состоянии, в каком было несколько часов назад, до его ухода. Дом Торвальда Иоргенсена, его крепость, его убежище ничем не сможет выдать исчезнувших «призраков».
Только черный Матти попытается поднять тревогу и рассказать хозяину о таинственных пришельцах. Он будет громко мяукать, глядя Иоргенсену в глаза, метаться по комнатам и виться у его ног, даже попытается запрыгнуть на сейф, но сорвется и шлепнется на пол. Не дотронувшись до любимой говяжьей печенки, он будет продолжать мяукать, но ему так и не удастся сообщить хозяину о незваных гостях.
Пробило одиннадцать. Все оперативные группы, принимавшие участие в операции «Уши «Посейдона», получили сигнал «отбой». Это значит, что они могли, распахнув окно в теплую, как парное молоко, летнюю ночь, позволить себе расслабиться, перекурить, разговорами и шутками помочь друг другу избавиться от напряжения. Поздравить друг друга, пожать руки и похлопать друг друга по плечу. Но их работа еще не была закончена. Предстояло проявить фотопленки, проверить их качество и подготовить докладную записку об успешно проведенном мероприятии. Всю ночь, до первых рассветных лучей, в нескольких окнах здания на Лубянке горел свет. Но главное и самое трудное было позади.
На Краснопресненской Самуил Бронштейн боролся со сном. Тоску наводил на него не столько поздний час, сколько скулеж подвыпившего Скоглунда. Гость засиделся. Веки его набрякли, волосы прилипли к потному, покрасневшему лбу. С тех пор, как ушел Лукьянченко, Скоглунд уже несколько раз пожаловался на участь непризнанного гения и пророка, исчерпав при этом все гневные тирады в адрес НАТО, коварных англичан и недоверчивых русских. Сорок минут назад Скоглунд открыл для себя новую тему и сейчас активно ее развивал: рисовал перед Самуилом радужную картину богатой и вольной жизни в Израиле и научные перспективы исследования Мертвого моря… Бутылка опустела, но норвежец все не уходил.
Сбивчивую речь Кнута прервал телефонный звонок. Скоглунд аж подпрыгнул в кресле и замер в настороженной позе.
— Алло? — Бронштейн поднял трубку. — Нет, вы ошиблись.
Хмельной норвежец вопросительно смотрел на Самуила покрасневшими глазами.
— Ошиблись номером. Дежурную аптеку спрашивали, — ответил Бронштейн на немой вопрос Скоглунда.
Но это был отнюдь не ошибочный звонок. «Дежурная аптека» — это кодовое сообщение, посланное Бронштейну с Лубянки: сигнал означал, что Кнута можно отпустить на все четыре стороны и со спокойной душой лечь спать. Усталый Бронштейн недолго ломал голову над поисками вежливого предлога для выпроваживания иностранного коллеги. Заметив, что тот уже начал посапывать в кресле, Бронштейн махнул рукой на «этикет» и набрал номер заказа такси. «Если сейчас он и обидится, то утром вряд ли об этом вспомнит… Как же он мне надоел, как же надоел!» — ворчал про себя Самуил Моисеевич. Судьба была к нему милостива: такси подъехало через пятнадцать минут.
За час до полуночи серые «Жигули», несколько часов кряду стоявшие на Поварской, двинулись с места. Шум мотора и свет фар на минуту прорезали ночь, и темнота снова сомкнулась. Несколько минут спустя из какой-то подворотни на улицу вывалилась пьяная троица. Нестройным акапелло они выводили «Подмосковные вечера»: не в унисон, зато душевно. Где-то со стуком распахнулось окно, послышался гневный монолог старушки с пронзительным голосом. Нарушители спокойствия продолжали выводить: «Если б знали вы-ы-ы, как мне дороги-и-и…» — звуки этого концерта художественной самодеятельности донеслись до мастерской Хмельницкого.
