«Она погибла из-за меня!?. Из-за меня!?. Ведь, если бы она не была знакома со мной, то зачем она агенту?..».
Вспомнил, как при налете на его номер фашистского агента девушка прикрывала его своим телом. Стало горько-горько…
Истомин сел за стол и вымолвил:
— Идет смертельная война, в ней неизбежны жертвы. Тяжело, когда теряешь близких людей. Но жизнь, Ермолай, продолжается, Онись не вернешь. Ты мужик, руководитель важного объекта, и должен мужественно пережить эту трагедию. В ее смерти ты не виновен. Мы должны быть сильными перед лицом врага, — и стал продолжать ужинать.
«Должны быть сильными, — повторил Сергеев. — Но Онись больше нет… Гады фашисты… Жизнь продолжается… И вот так, словно ничего не случилось, продолжать набивать свое чрево?..».
В голове у него была полная каша.
Он вышел из-за стола, прошел в спальную комнату и завалился на кровать.
«Как же так? — вертелось в голове. — Почему?.. Можно ли как ни в чем не бывало жить дальше?..».
Как только комиссар Голиков узнал, что жену Сапеги, Елизавету Жохину, доставили в Москву, сразу решил допросить.
В кабинете начальника изолятора находились комиссар Голиков, полковник Селезнев и Жохина. Женщина сильно изменилась, похудела, подурнела, на лице следы избиений.
— Товарищ комиссар, я вам все расскажу как на духу и про Сапегу, и про любовника Боба, — едва сев на стул, сразу затараторила Жохина, — только не убивала я свою знакомую Глафиру Продай. Выслушайте меня, пожалуйста, выслушайте…
— А кто же ее убил? — перебивая женскую болтовню, строго спросил Селезнев.
— Не я. Выслушайте меня, пожалуйста…
— Хорошо, — согласился комиссар.
Лиза буквально взахлеб, эмоционально изложила свою историю, начиная со знакомства с Глафирой и кончая ее смертью…
Голиков и Селезнев все выслушали, переглянулись. Комиссар медленно сказал:
— После нашего допроса вы, гражданка Жохина, все подробно изложите на бумаге, в двух экземплярах. Одну напишите на имя полковника Норейко, вторую — на мое имя. Я вам обещаю, что мы разберемся с этой историей.
— Да, да, спасибо, спасибо, я вам верю…
— А теперь давайте, Жохина, расскажите про Сапегу и незабвенного Боба, или артиста балета Бориса Забавного, — строго вымолвил Селезнев. — Только как договорились, как на духу…
Ближе под утро пришел очередной, четвертый состав с золотом. Истомин и плохо выспавшийся, с больной головой, Сергеев срочно отправились в хранилище. В машине мысли его снова вернулись к Онись.
«Кто она мне?.. — задумался. — Встретились случайно… виделись всего ничего… Любил ли я ее?.. Нравилась она мне точно… с ней было легко… Впрочем, сейчас идет смертельная война. Многие гибнут на фронтах и в тылу… И каждый должен делать все для победы… Онись я буду помнить всегда…».
Выгрузка металла и расстановка его в хранилище непрерывно продолжалась почти сутки…
Полковник Норейко получил личное обращение начальника ГРУ ГШ Красной армии комиссара Голикова с просьбой разобраться в деле Елизаветы Жохиной. Поступившее также обращение самой Жохиной на его имя, конечно же, полковник бы проигнорировал. Но игнорировать обращение Голикова полковник не решился. Тем более, что комиссар сообщил о содействии Жохиной в изобличении агента иностранной разведки, артиста балета Бориса Забавного…
Прочитав обращение, Норейко приказал повторно допросить астраханского капитана милиции Исмаилова. Он затребовал дело Жохиной и принялся его изучать. Несомненно, полковник вскоре обратил внимание на явно натянутые некоторые моменты в следствии.
Через некоторое время он приказал доставить Жохину на допрос…
Стараясь заглушить навалившуюся печаль и тоску от известия о гибели Онись, Ермолай самозабвенно трудился на выгрузке в хранилище четвертого состава с золотом.
Заместитель Молева дважды отправляла Сергеева на отдых, Истомин буквально силой уводил его на прием пищи.
За работой Ермолай, как ему казалось, забывал об Онись, прошла и головная боль…
В комнате, все стены которой были уставлены шкафами с книгами, в креслах расположились двое представительных мужчин: рейхсминистр Риббентроп и пастор Краузе. Они внимательно слушали музыкальное произведение, больше похожее на победный марш, в исполнении голосистого мужчины.
Вот радиоприемник закончил извергать музыку.
— Изумительный тенор! — восторженно бросает Риббентроп. — Блестящая техника исполнения!
— Смысловая, поэтическая нагрузка произведения впечатляет, — довольно говорит пастор.
— Предлагаю отметить настоящее искусство бокалом вина, — весело изрекает рейхсминистр и берет в руку стоящий на столике бокал.
— Поддерживаю и присоединяюсь.
Мужчины сделали по несколько глотков.
Через несколько секунд пастор вымолвил:
