К Докладной записке была приколота копия допроса Добржанского, который показал, что после арестов политическое руководство подпольем в Вильно перешло к Академику, фамилию которого он не знает.
— Врал, мерзавец! — горячился Стойко. — Всё он знал. Этот Академик был явно из среды видной польской интеллигенции.
— Вы, Кирилл Олегович, не кипятитесь. Лучше вызовите ко мне профессора Бронислава Коморовского. Думаю, пора с ним побеседовать.
Коморовский воспринял приглашение в МГБ совершенно спокойно, будто давно его ожидал. Морщинки его лица не дёргались, руки не дрожали. Только из-под густых седых бровей поглядывали умные и добрые глаза с едва заметной иронией.
— Добрый вечер, профессор, — Савельев пожал Комаровскому руку и представился, — давно хотел с вами познакомиться.
— Польщён. В наше время в МГБ, как правило, не приглашают, а привозят в наручниках.
— Не согласен с вами. Мирные люди могут быть спокойны. А вы ведь, профессор, мирный человек?
Под прокуренными усами Коморовского пробежала улыбка. Он спросил:
— Вы позволите курить?
— Сделайте одолжение.
Профессор не спеша набил старую трубку, раскурил её и с наслаждением выпустил густую струю дыма. Савельев узнал несколько приторный запах английского табака «Ashton». Сам закурил «Казбек».
— Где вы разживаетесь английским табаком?
— Не поверите, но это старые, ещё довоенные запасы. Мало уже осталось. Видимо, скоро перейду на самосад, — он по-доброму засмеялся.
— Профессор, вы давно не видели своего кузена Адама Шперковича?
— Я ожидал этот вопрос. Видите ли, господин подполковник, я его не видел почти два года и видеть не хочу. Совсем. Никогда.
— Что так?
— У нас с ним разные взгляды на жизнь. Я — университетский профессор, своё предназначение видел и вижу в обучении и воспитании молодого поколения. Поляков, литовцев, русских, евреев, всех, кто живёт здесь, кто, как и я, будет учить детей любить историю своего города и края, любить русскую литературу. Вы, видимо, знаете, я профессор русской литературы. А русская литература — это необъятный мир музыки слов, чудесных рифм, гармонии души с природой, это безграничная территория мудрости, патриотизма и любви. В мире нет более богатой, щедрой, умной и доброй литературы, нежели русская. Это говорю вам я, поляк и славянин. Помните у Фета:
Савельев подхватил:
Коморовский с удивлением и уважением посмотрел на подполковника.
— Ну, разве на каком ином языке можно так сказать, а? Это ведь чистое золото! Это просто сказка!
Он помолчал, вновь раскурил трубку и, успокоившись, продолжил:
— Мне всегда претил национализм. У всякой нации есть тёмные пятна в истории, но виноват-то в них не народ, виноваты патриции, элита, знать. Я не большевик. Более того, уж простите меня, не очень уважаю большевиков. Но я интернационалист и уверен в том, что русские, поляки, литовцы должны жить не злобной памятью о тёмных страницах прошлого, не по принципу «око за око, зуб за зуб», а тем светлым, добрым, ярким, что нас объединяет, что делает нас людьми, а не дикими и хищными зверьми.
