...Молча, братья, рассуждайте.
Молча мысли заявляйте
И, молчание ценя,
Все и всюду признавайте
Гласность маской для меня.
С этой гласностью безгласной
Можно высказать всегда
Только то, в чем нет вреда,
Нет придирки слишком страстной,
Либеральности опасной,
Резкой правды без стыда.
Естественно, что после такого выступления весь спектакль, подчас вопреки музыке, развертывается в «русском стиле». Меркурий прибывает на Олимп к Юпитеру с земли в ямщичьем армяке и ведет свою роль в стиле горбуновских сценок:
М е р к у р и й. Желаю здравствовать милости вашей.
Ю п и т е р. Что так долго?
М е р к у р и й. С московскими купцами позамешкался... Ах, голова, какие там таперича купцы завелись — не узнал... все на образование гнут: галувреи картинные разводят, фронтоны выводят, бельведеры разные.
Плутон является на Олимп из царства теней, нагруженный полштофом померанцевой, колбасой, ветчиной, парой московских калачей и бутылкой ждановской водки, и предлагает Юпитеру, если тот замнет историю похищения Евридики, взятку в виде железнодорожной концессии (моднейшая российская тема того времени).
Местный колорит не сходит со сцены ни на минуту. Перед нами очередной водевиль, перенасыщенный отсебятинами и злободневными монологами.
«Посмотри, как кругом мельчает род человеческий, — говорит Орфей «Общественному мнению», — как все помешаны на эксплуатации, как люди заживо готовы съесть друг друга из-за медного гроша... Посмотри, в каком невозмутимом величавом покое блаженствует Белокаменная. Отжившие свой век педагоги до сих пор воспитывают юношество по нравственным правилам Домостроя и кургановского письмовника... Юродивые и блаженные до сих пор надувают заплывших от жира купчих рассказами о белой Арапии и Палестине...»
Даже Евридика, тоскуя взаперти в покоях Плутона, напевает от скуки арию из «Аскольдовой могилы»:
Ах ты, боже мой, как скучно
Целый день жить взаперти,
Никуда нельзя уйти...
Просто хоть с ума сойти —
и ядовито добавляет: «Хорошая эта опера — "Аскольдова могила", как она удивительно верно скуку изображает».
Венцом этой российской интерпретации Оффенбаха являются знаменитые куплеты Стикса, переименованного в Ваньку-Стикса. «Когда я был аркадским принцем» — коронный номер всего спектакля; не канкан богов, а именно он привлекает публику. От первичных ламентаций царя беотийского не осталось ничего. У рампы, наедине со зрителем, расхаживает модный куплетист, разрабатывающий разнообразнейшие злобы дня в зависимости от состава сегодняшней аудитории.
Когда я был аркадским принцем,
Любил я очень лошадей,
Скакал по Невскому проспекту,
Как угорелый дуралей.
Давил народ, но что ж такое?
Зато, в коляске развалясь,
Я словно чудище какое
Являлся людям напоказ.
Когда я был аркадским принцем,
Твердили часто мне урок,
Что мужики народ ужасный
И пьянство — главный их порок.
Но те, которые карают
Так беспощадно мужика,
Нередко сами получают
Доход прекрасный с кабака.
Когда я был аркадским принцем,
Мудрец твердил нам, чтоб никто
Нигде гимназии реальной
Не заводил бы ни за что.
И что ж? Иным его витийство
Вдолбило в мозг, что реализм
Родит поджог, грабеж, убийство
И пресловутый нигилизм.
Когда я был аркадским принцем,
Признаться, был я очень рад,
Что всякий раз, когда хворал я,
Меня лечил гомеопат.
Леченье то нуждалось в вере,
Он мне ни разу не помог,
Но ведь зато, по крайней мере,
И уморить меня не мог.
Когда я был аркадским принцем,
В «Листке» я пасквиль прочитал
И рассердился не на шутку,
Но мне редактор отвечал:
«Вы на рекламу не глядите,
«Мы деньги за нее берем.
«И вы мне деньги заплатите —
«Мы напечатаем, что врем».
Подобная, по существу далекая от ниспровергательства, сатира создавала по тому времени фикцию независимости общественной мысли и, во всяком случае, удовлетворяла гражданские запросы непривычного к свободному слову и далекого от идей радикальной интеллигенции обывателя. Но вместе с тем она неизбежно уводила спектакль далеко в сторону от стиля оффенбаховской оперетты.
