И даже Тосканини… Тосканини, который, как рассказывала мне в Нью-Йорке Линия Альбанезе, обожал музыку Пуччини и считал её, так сказать, абсолютно священной территорией, страшно оскорбился. И уже после смерти Пуччини как-то высказался в том духе, что его «сердечный друг» был всего-навсего (!) очень талантливым человеком, и если сравнить «музыку ожидания» Виолеттой Валери и Чио-Чио-сан своих возлюбленных – имеются в виду вступление к последнему акту «Травиаты» и финальный ноктюрн II акта «Мадам Баттерфляй», – то сравнение получится, очень мягко говоря, совсем не в пользу Пуччини.
Обиды, недопонимания… Национальный гений делает им замечания? Обижается на то, что не был понят? А ему, между прочим, говорили и Рикорди, и Тосканини, что у Верди ведь всё тоже бывало совсем не гладко, и провалы случались, и певцов освистывали, и оркестр попрекали «большой гитарой»… И Верди не злился и не обижался – чего ты-то так переживаешь?
Верди, конечно, был во всех отношениях более сильным человеком. Но и он, случалось, – вспомним историю с Вагнером! – тоже обижался. И на Италию, и на итальянцев вообще, и на Венецию в частности. Однажды он пообещал не писать больше опер для венецианцев – мол, идол для вас – Вагнер!
Но Верди был при этом и очень отходчив. И даже если у него случались какие-то обиды и неприятия с чьей-то стороны, ему их компенсировала безумная любовь простых людей, которые его воспринимали именно как знамя национальной культуры, как человека, который защищает и пропагандирует прежде всего интересы их Италии.
А у Пуччини был совсем другой характер. Он даже на склоне лет во многом оставался таким большим и очень ранимым ребёнком, остро реагировавшим даже на мелкие обиды, которые приводили его в ужасную депрессию. Но я думаю, что все недоразумения минут и статуя Пуччини займёт своё место в главном храме итальянской оперы.
Для меня «Манон Леско» – самая любимая и самая интересная опера Пуччини. И думаю, что сам маэстро из Лукки разделил бы это мнение, настолько хороша, привлекательна, интересна – да скажите как хотите! – главная героиня. И дело даже не только в этом.
Дело в том, что поначалу ничто не предвещало успеха, который выпал на долю этой оперы. Судите сами. Тяжело рождавшееся либретто, в создании которого приняли участие пять человек – в истории мировой оперы случай поистине уникальный: Марко Прага, Доменико Олива, Джузеппе Джакоза, Джулио Рикорди и Луиджи Иллика. Даже шесть – первые наброски сделал Руджеро Леонкавалло, с которым Пуччини – я расскажу об этом потом – насмерть разругается во времена «Богемы». Джакоза же и Иллика станут впоследствии постоянными либреттистами Пуччини. Но на обложке первого издания партитуры стоит только его имя – настолько основательно переработал он созданное этой разношёрстной командой!
В музыке оперы Пуччини – время поджимало! – посчитал возможным использовать мелодии очень многих своих ранних произведений: Messa di Gloria, песен, камерных сочинений и даже детских набросков. Кто осудит его за это?
Наконец, Джулио Рикорди – издатель Пуччини – поначалу отнёсся без всякого энтузиазма к его намерению написать оперу по роману Прево. Мол, какая может быть новая опера – да вся Европа насвистывает гавот из сочинения Массне! Впрочем, отдадим Рикорди и его чутью должное – он быстро понял, какое сокровище приплыло ему в руки.
Скажем больше: эта опера принесла почти никому не известному до тех пор Пуччини – с лёгкой руки, вернее, лёгкого пера Бернарда Шоу – звание наследника Джузеппе Верди на итальянском оперном «престоле». И случайно ли премьера «Манон Леско» в Турине прошла ровно за пять дней до премьеры «Фальстафа» в La Scala?
Но наверняка и в этот, и в остальные свои звёздные часы вспоминал Пуччини о тех временах, когда он, Пьетро Масканьи и Руджеро Леонкавалло считали каждый сольдо[13], мыкались по тёмным каморкам и чердакам, почитая за счастье добыть на обед тарелку густого супа. И переменой в своей судьбе Пуччини обязан именно героине романа аббата Антуана-Франсуа Прево.
После премьеры «Манон Леско» Пуччини впервые почувствовал себя если и не богатым, то состоятельным человеком. И едва ли не первое, что он сделал, получив гонорар, – выкупил давно проданный за долги семьи фамильный дом в Лукке. А также снял виллу на озере Массачукколи – в знаменитом ныне Торре-дель-Лаго… Могли он забыть о том, что этим он обязан своей капризной, но бедовой героине, столь привлекательной для примадонн всех времён? И мне, как артистке, тоже всегда очень хотелось показать характер Манон в разных ипостасях, в разных проявлениях, в развитии.
