Однако наш Михаил Павлович был крепким орешком и продуктом своей эпохи, где врачам и тем более их диагнозам не доверяли, предпочитая судьбу свою устраивать самим. Поэтому взяв себя в руки, он спешно уладил свои неотложные дела в Москве и отбыл в Санкт-Петербург — утрясти всё с дорогими иностранными партнерами. Держа в голове как можно быстрей отправиться на Урал, под предлогом инспекции заводов, а на деле — самому разобраться в этой не представимой ситуации.
Всю дорогу в повозке он опять просматривал этот учебник, когда позволяло время, по темноте отсыпался. На почтовых станция — жег свечи, не в силах оторваться, пытаясь найти подсказку или ключ — что делать дальше. Сомнений почти не осталось, собственно говоря — осталось немного, чтоб всё разрешилось. Он закрывал глаза и перед глазами вспыхивали строки из двадцатого параграфа:
«
Прибыв в столицу — принялся улаживать дела, в первую очередь уделив внимание уважаемым западным партнерам. На открытой в этом году в московской губернии в селе Успенском ситцевой фабрике требовалось модернизировать производство, вот и приходилось идти на поклон к ним. Те помочь охотно соглашались, подсовывая откровенное старье со своих фабрик и при этом заламывали несуразную цену. Скалясь при этом прокуренными зубами.
Выхода не было, время поджимало, фабрика простаивала, а все мысли Михаила Павловича были там — на Урале. «Уд вам на рыло и салаку на воротник! Да я лучше со своими потомками договорюсь, чтоб вы, содомиты — умылись!» — весь внутри кипел от негодования Губин вспоминая вычитанное из будущего, а внешне улыбаясь иноземным купцам и ударяя по рукам, соглашаясь на грабительскую сделку.
Передавая дела поверенному, ввиду своего отбытия на Урал, Михаил Павлович помимо обычных деловых переговоров и торговых сделок провел и несколько тайных. Да таких, о которых не сознался бы и батюшке на исповеди. В результате чего окончательно пришлось распустить свою мошну. Но не траты беспокоили обычно экономного и бережливого Губина, а звучащие приговором стране строки из книги потомков:
До шестого ноября Михаил Павлович прожил как в тумане и вот, к вечеру — всё решилось. Так, как было предсказано. Вернее — там было написано о уже свершившемся. И уже утром седьмого он спешил домой в Москву. По дороге кляня этого недотепу из будущего, посаженного в поруб его людьми — почему он ограничился только рубежом этой эпохи? Что было дальше?
Встреча с грядущим, пусть и в виде её отдельных представителей, оказавшихся здесь — и страшила, и манила. Тут Михаила Павловича вновь колбасило по полной. Он то вознамеривался их всех похолопить, выжав из них досуха всё, что они знают и умеют. То мечтал, что потомки, как люди русские и православные поймут его устремления — и всемерно помогут.
И вот уже в обед двенадцатого ноября, отдав распоряжения по делам в свое отсутствие — тепло простился с детьми и Натальей, и отбыл на Урал. Не жалея денег на почтовых станциях, чтоб быстрей добраться. Путь он держал вначале на Уфалей — своими глазами увидеть этого, расспросить. К тому времени и люди управляющего должны были всё вызнать и снестись с потомками. Ямщик, гикая — гнал тройку через страну, а Михаил Павлович цитировал по памяти строки:
