Экономическая ситуация Японии имеет несколько общих характеристик с Францией: население четырех островов превысило оптимальную возможность так же, как и благосостояние. Шестьдесят миллионов жителей могут кормиться с собственной земли, а импортировать только промышленное сырье. Страна с населением в девяносто миллионов должна выбирать между дорогостоящими инвестициями для увеличения урожая и импортом пятой части потребляемого риса. Франция имеет намного меньше населения и снижение благосостояния, несмотря на повышение рождаемости. В Японии доход на душу населения и уровень жизни намного ниже, чем во Франции (профессор Токийского университета в 1953 году получал 25–30 тысяч йен в месяц, что по обменному курсу в три или четыре раза меньше, чем зарабатывал его коллега во Франции).
Принимая во внимание разницу между Европой и Азией, условия Японии вполне сравнимы с положением Франции в Европе. И здесь и там интеллектуалы не получают вознаграждения, достойного их требований. И здесь и там цеха существующих заводов и фабрик представляют собой скорее кустарные, чем промышленные, предприятия. Оппозиционеры обвиняют владельцев монополий (скорее в Японии, чем во Франции), забывая, что пыль карликовых предприятий является иногда более вредной для производительности, чем концентрация экономической мощи в нескольких руках.
В Японии еще меньше, чем во Франции, известен настоящий капитализм протестантского типа, со свободной конкуренцией, с комплектованием наиболее способного персонала по критериям успешности. Государство приняло значительное участие в индустриализации, доверив или передав его известным корпорациям. Управление передавалось коммунальным службам, но было монополизировано «феодалами». Марксистское разоблачение капиталистов, баронов современной эпохи, в этих странах легко нашло своих сторонников. И хотя японское общество нельзя назвать застойным, экономика страны динамично развивается, но существующие обстоятельства создали там диспропорцию между тем, чего интеллектуалы ждут от нации, и тем, что нация может им предложить. То же самое наблюдается и в современной Франции.
Японская культура представляет высокую художественную ценность. Интеллектуалы пользуются демократическим жаргоном и искренне считают себя приверженными одновременно и либеральным и социалистическим идеям. Может быть, в глубине души они выше всего ставят искусство жизни и красоту. Но на словах видят успехи американского капитализма, эмоционально ненавидя развязность американского стиля и вульгарность массовой культуры. Традиционные ценности принадлежали аристократической морали, сравнимой с моралью эпических поэм средневековой Европы: чувство долга, верность по отношению к вышестоящему лицу, подчиненность страстей морали. Наиболее распространенными темами литературных произведений были столкновения между различными видами долга или между любовью и долгом. Повседневная жизнь упорядочена строгими правилами, подавляющими стихийность и подчиняющими каждого требованиям общественного порядка. Захватчик подкупает простых людей своей непринужденностью и кажущимся равенством в человеческих отношениях, но задевает чувства более утонченных людей. Японская озабоченность придавать каждому мгновению, каждому цветку, каждому кушанью незаменимую красоту противопоставляется американским заботам об эффективности страны. Ощущение, что
Здесь, может быть, и есть самая главная причина схожести интеллектуалов Японии и Франции. И те и другие придерживаются системы прогрессистского мышления, они разоблачают феодалов, мечтают о капиталовложениях, об уровне жизни, о рационализации. На самом деле они ненавидят американизм не из-за Маккарти или капиталистов, но потому, что ощущают себя униженными американским могуществом, они чувствуют, что их культурным ценностям угрожают массы, которым они в соответствии с их идеологией должны желать прогресса.
