— Вот крем тебе привез. Из Питера. Самый дорогой. — Кирилл сидел напротив, с нежностью во взоре разглядывая Алину. С плечика сполз халат. Он протянулся и поцеловал её в плечико. — Выходи скорее отсюда. Сделай, чего положено, и выходи. Я совсем замучился. Пока меня в Москве не было, мама слегла в больницу — двигаться не может. Кажется — паралич. Что ж это вы у меня все разболелись. Я тут ультразвуком печень проверил — увеличена. Говорят, что не страшно, но увеличена!
"С чего это он подарил мне крем?.. Может, я выгляжу плохо?.. Он никогда мне не дарил ничего из косметики, разве что дезодоранты. На косметику мне надо было выпрашивать у него деньги чуть ли не месяцами и со слезами, а тут крем… Да еще, как говорит, самый дорогой…" — машинально Алина открыла баночку с кремом, мазнула им лоб и настроение её тут же испортилось. Крем был для жирной кожи. "И это — пока я в больнице — он развлекался в Питере с какой-то жирнокожей, наверняка прыщавой!.." — мысль ослепила её, и она уже не могла далее нежным взглядом смотреть на мужа.
ОСТАЛОСЬ ТРИСТА СОРОК ВОСЕМЬ ДНЕЙ
— Сереж, объясни мне, — звонила Алина их общему приятелю, мужу своей подруги, — только честно, что за роман, у моего мужа? — как могла спокойнее спросила она.
И пришлось ей долго выслушивать нечленораздельные междометия и клясться, что не выдаст.
— … послушай, а ты что — правда, больна?
— Откуда ты взял? — спросила, словно саму себя полоснула ножом.
— Да он тут ей такую легенду прописал. Мол, тяжело ему жить одинокому, жена вот-вот помрет. А она, эта Жанна, его жалеет — сама мне говорила. Я в душе хохотал. Ну… думаю, дает! Только противно как-то, я же тебя знаю. Такие шуточки слишком мрачны.
— Господи… так спекулировать!..
— Нет, это, мать, называется не спекуляция. Это называется — лапшу на уши вешать. В одном могу поздравить. Ты же знаешь, что все это значит.
— Что?
— Такая байка у нас, у мужиков, первый признак. Очень распространенная штука. Мол, люблю, целую, да вот жена больна, уйти не могу. Так удобней. Как бы заранее подготовлены отступные позиции. А потом он изобразит скорбь на своем лице, муки совести. И бросит её как миленькую. Она дурочка, что верит. Так что будь спокойна. Пройдет. Не стоит она того, чтобы волноваться.
ОСТАЛОСЬ ТРИСТА СОРОК СЕМЬ ДНЕЙ
— А где у тебя опухоль? — безо всяких приветствий, сразу с порога спросила нянечка, бывшая каратистка.
— В груди. Что со мною делать будут?
— А ничего, грудь отрежут и выпустят.
— Как? Одну грудь?!
— Обе. На всякий случай. Это ерунда. Переживешь. У меня, вообще, никогда груди не было. Нулевой номер, да и тот велик.
— Но я же…
— Я тоже была замужем. Муж у меня был с черным поясом по карате. Дело не в этом. Причину ищи. Это же знаешь что?..
— Что? — голос Алины не звучал, она буквально выдохнула свой вопрос.
— Болезнь монашек. В монастырях чаще всего от этого женщины умирают.
— О нет! — вскинулась Алина, почувствовав, как в мозгу разливается алое пятно. — Я могу отсюда выйти?! Я вообще, не хочу больше!
— А как же, — усмехнулась щель рта Надежды, — Пора наверстывать.
— Нет. Просто у меня ещё есть недоделанные дела.
— Да-да. Понимаю. А кто тебе мешает отсюда выйти? Гулять не запрещено. Сходила на процедуры с утра и гуляй до ночи. Многие так и живут. Даже не ночуют. Главное — к утренним процедурам успеть. А если припозднишься — дай мелочь сторожу у черного входа, он тебе и откроет.
Алина сидела в подвальном кафе — небольшом, полутемном, уютном помещении с сомнительной славой. В том самом, где обычно собирались репортеры.
Текущих событий репортеры не обсуждали. Они отдыхали от беспрерывной текучки. Здесь текли алкогольные реки. И обычно точные мастера лаконичного жанра, оказавшись в этом подвальчике, выражались невнятно.
Длинный стол, перепутанные свои ли, чужие стаканы, бутылки из-под или с — водкой, пивом, вином всех градусов и мыслимых классов.
Алина подошла к стойке бара, заказала чашечку кофе, нарезку испанской сырокопченой колбасы, бутылку красного "Бордо", потом оглянулась, заказала ещё одну. Здесь было не принято брать только на себя. Столов было мало. Знакомые и незнакомые делили общее застолье.
Она села за длинный стол, кивнула знакомым лицам, закурила и впала в прострацию. Словно сквозь аквариумное стекло следила она за давно привычными движениями и передвижениями пьющих собратьев. Они казались хаотичными, но, как ни странно, из года в год все повторяется с невероятной точностью. За три часа до закрытия можно предсказать — кончится ли это пьяное дело всеобщей любовью: обниманиями, лобызаниями при прощании, разойдутся ли — сухо пожимая друг другу руки, или все окончится мордобоем, в результате которого никто особо не пострадает и никто ни на кого не обидится.
Фразы, долетавшие до её слуха, тоже казались, бессмысленно сумбурны: "… во — я как вчера… академик Пивчинский?.. Нее… я только живопись Петрова-Водкина — потребляю… с Сухово-Кобылина изжога не мучает?.."
— Ребят, кто-нибудь знает, нашли ли скрипку Страдивари? — прорезала гул голосов Алина, обращаясь сразу ко всем.
