Лушка задавленно пискнула, втянув голову в плечи.
Никогда раньше он не ревновал жену. Но сейчас багровая тьма застлала ему глаза.
— Александр! — закричала Кася, пытаясь вырвать у него статуэтку. — Это мой олень! Я колю им орехи!
— А у меня его рога?
Они боролись, едва не падая, но еще сильнее страдание, чем боль в стиснутых запястьях, ей причиняла пошлая театральность этой сцены, она чувствовала себя как в дурном водевиле перед двумя изумленными зрителями, и бессвязным шепотом мужу в лицо, что это ее вещь, что он не имеет права брать этого оленя, она умоляла совсем о другом: не разрушать ее уважения, не разрушать себя в ней, не убивать в себе того, что было и ей опорой.
Помутившись глазами, он отпустил ее, и они стояли друг против друга, тяжело дыша, не зная, куда девать руки. Ей хотелось прижать его к себе, как расходившегося ребенка, уже не могущего, не умеющего с самим собой справиться; тогда бы он замолчал, затих задушенно лицом в ее плечо, не разумом, но мышцами, кожей ощущая ее родную власть над ним… Но Лушка, оторопевшая за портьерой! Но Мазаев в махровом халате и сапогах!
— Александр! Как вам не стыдно! — непроизвольно, нервно смеясь, заговорила она по-французски, сама удивившись, как эта невесть где подхваченная фраза застряла у нее в памяти.
— Это недоразумение. Если хотите, я сейчас же уйду, — так же по-французски неожиданно сказал Мазаев. Только его французский был гораздо чище и уверенней, чем у Каси. — Я участвовал в перестрелке. Совет арестован. Угодно вам выдать меня? Сейчас идут обыски. Поступайте, как вам подсказывает честь и благородство.
— Вы… знаете по-французски? — только и мог выговорить Александр Николаевич.
— Я окончил Петроградский университет. Если вас затрудняет мое присутствие, я могу уйти к Промысловым.
— Оставайтесь, — обессиленно махнул рукой Александр Николаевич.
…А коварный, предательский, тонкий запах меда снова возник в комнате, как чья-то ироническая и печальная улыбка.
«Как же было бы славно, если бы он, вернувшись, застал тут Мазаева, а жена сбежала с офицером!..» То, что офицер был при исполнении служебных обязанностей и в сопровождении караула солдат, Кася во внимание не принимала.
Да и что, вообще, невозможно в такие времена? Самое невероятное, самое невообразимое стало возможным в этом взбесившемся мире, в его дикой пляске, где каждый скакал как хотел и как умел.
Ночь длилась бесконечно. Александр Николаевич с Касей сидели на своем дрезденском диване орехового дерева, Мазаев — напротив. На столе горела свеча под колпаком. Неловкое молчание висело в комнате. Только что, впрочем, отужинали так же молча, хотя с большим аппетитом.
Кася вставала, бесцельно перекладывала подушки с цаплями, снимала нагар со свечи.
…Ворвалось с этим полузнакомым человеком в дом что-то неизведанное, беспощадное, будто океан дохнул.
Время от времени доносилась перестрелка. К ней присоединилось несколько артиллерийских залпов.
— Однако! — сказал Александр Николаевич, поднимаясь.
— Сиди, — тихо остановила его Кася, глядя в стол.
— Предположим, — начал Александр Николаевич вполголоса, также глядя на скатерть, — предположим, завтра город сдастся белым. Что вы намерены делать?
— Уйду в подполье, — сказал Мазаев.
— Навсегда?
— О, нет, думаю, очень ненадолго.
Мазаев бросил быстрый взгляд на Александра Николаевича.
— Завидная уверенность, — с усмешкой сказал тот.
Снова замолчали.
Веки слипались у Мазаева. Он устал. Он рад был бы заснуть хоть часа на два. Здесь безопасно. Он это чувствовал. Но хозяева сидят истуканами. Потрясены. Он подавил зевок. Нет, его не выдадут. И неизвестно еще, какова будет обстановка в городе утром. Он твердо надеялся, что много сил эсерам не собрать.
Свеча освещала Касино лицо снизу, искажая его тенями. Тонко вырезанные ноздри просвечивали розовым. Полураскрытые губы пересохли. Казалось, Кася думала о чем-то своем, словно бы ждала чего-то. Вся она была насторожена, хотя старалась держаться спокойно. Взгляд ее был неразличим в черноте глазниц, тонкие волосы на висках еле заметно, легко колебались от теплого воздуха.
«А ведь такая, если ее настроить должным образом, может бомбы пойти метать», — неожиданно подумал Мазаев. Сколько он видывал этаких, нежных, в Петрограде: сегодня комнатка в родительском доме, лампадка, стишки, а завтра — на лихаче с террористами. Откуда у этих барышень авантюризм в крови? Дремлет, дремлет до поры да как выплеснет!..
Он не испытывал удивления, что она его спрятала, — была почему-то уверенность, что иначе она не поступила бы…
Сейчас он зорко наблюдал за Осколовым, понимая его состояние. Он из тех, кто вне политики. Но ему придется выбрать. И очень скоро.
— После женитьбы пошел я в Екатеринбурге в баню, — вдруг заговорил Александр Николаевич.
Кася и Мазаев недоуменно поглядели на него.
— Я ведь женился в Екатеринбурге, и весьма романтично, и, можно сказать, нечаянно.
— Вряд ли нашему гостю это интересно, — наклонив голову, заметила ему Кася.
— Гостю?.. Н-да-с… Но я собирался как раз о другом. Можно?
— Сделайте одолжение, — усмехнулся Мазаев.
