Он рывком завел ее руки за спину, затем поднял подол платья до самой талии. Молча смотрел на потаенную женскую часть тела, блестевшую странной, похожей на росу влагой. Резко вздохнул, вероятно, в шоке от вульгарного вида.
Идит со стыдом наклонила голову, и горячая слеза скатилась по щеке и упала на его руку, лежавшую на ее голом бедре.
— Идит! Почему ты плачешь? — нежно воскликнул он, снял ее с коня и поставил перед собой. Положив палец ей под подбородок, поднял ее лицо и снова спросил пораженным тоном: — Почему ты плачешь?
Теперь слезы ручьем полились из ее глаз.
— Потому что мне стыдно.
— Чего? — удивился он. — Того, как я тебя трогал?
— Да, но не только этого… — Она замолчала, не в силах договорить свое постыдное признание.
Эйрик наклонил голову набок, и лицо его озарилось догадкой.
— Ох, Идит, в женской страсти нет ничего постыдного, особенно если она ее проявляет к законному супругу. Погляди, как мое тело кричит о моем желании к тебе, а ведь мне совсем не стыдно.
— Такая приятная вещь непременно должна быть грехом. И я оказалась такой же испорченной, как и ты, потому что другие женщины наверняка раструбили бы свою новость всему свету, если бы получали столько же… столько же… наслаждения от прикосновения мужчины. Милостивая Матерь Божия, от твоих дьявольских пальцев я теряю рассудок. Рассудок! Ох, я больше никогда не смогу быть хорошей хозяйкой замка, разумно вести свои торговые дела, если буду знать, что я еще слабее, чем любая другая женщина.
— Мне страшно приятно узнать, что мои прикосновения лишают тебя рассудка, — нежно сказал Эйрик, и тут он не смеялся над ней. — А я-то думал, что ты сумеешь остаться такой же железной, как всегда.
Он потащил ее на плоскую, заросшую травой полянку в стороне от ручья и бросил на землю широкий плащ. Затем снял серебряный пояс и сел, стаскивая с себя короткие кожаные башмаки.
— Что ты делаешь? — спросила она, вытирая последние слезы рукавом платья.
Он снял через голову рубаху и встал перед ней, босой и с голой грудью.
— Раздеваюсь.
Он развязал веревки на штанах и уже начал их стягивать с себя, когда она в тревоге воскликнула:
— Зачем?
— Чтобы я мог заниматься любовью со своей женой, причем как следует и надлежащим образом, — будничным тоном сказал он и бросил свои штаны на землю.
— Здесь? — пропищала она. — Не в спальне? При свете дня?
Он только усмехнулся и кивнул, стоя перед ней в головокружительной своей наготе. Она увидела столько обнаженной кожи, сколько ей за всю жизнь не приходилось видеть на мужчинах — от широких плеч до узкой талии и стройных бедер, до длинных мускулистых ног и узких ступней, а жезл его был до того напряжен, что она испугалась, как бы он не лопнул. Он призывно протянул к ней руки, и Идит подумала, что сейчас умрет.
Он был невероятно красив. И был ее мужем. И ее тело запульсировало жарким огнем, который он зажег своими прикосновениями. И она хотела его. И она не хотела его. И, о Боже…
Он обольстительно улыбнулся и согнул палец, подзывая ее поближе.
Нестерпимое притяжение, возникшее между ними, казалось, гулом отдалось в тиши молчаливой лужайки.
Как могла она сдаться?
Как могла она не сдаться?
Идит сделала нерешительный шаг к нему.
— Ты околдовал меня, — прошептала она.
— Да, но это сладкое колдовство. — Он одарил ее нежной улыбкой, от которой у нее замерло сердце, и она шагнула еще ближе.
Ей понравилось, что он не принуждал ее силой, что давал ей выбор. Правда, на самом деле выбора у нее не было. Новая волна возбуждения наполнила ее всю.
— Ты заставил меня… позабыть все запреты, потерять власть над собой.
Губы Эйрика дернулись в улыбке.
— Ах, Идит, не сваливай этот грех на мои плечи. Еще задолго до того, как мы встретились, ты сняла с себя запреты. Только направляла свою страсть по другим каналам.
— О!
— И тут нечего стыдиться, миледи. Отсутствие у женщин запретов всегда доставляет мужчине удовольствие.
— Правда?
— Правда.
Эйрик посмотрел на жену и понял, что время разговоров осталось позади. Его терпение и самообладание иссякли.
— Иди сюда, Идит, пора. — Он протянул руку, чтобы помочь сделать ей последний шаг через разделявшую их хоть и узкую, но все же пропасть, и она позволила ему наконец-то привлечь ее в свои объятия. Он глубоко и удовлетворенно вздохнул.
— У меня такое чувство, будто мириады бабочек ожили в моем животе и грозятся прорвать кожу, — с дрожью в голосе призналась она, и ее теплое дыхание ласкало ему кожу.
Эйрик засмеялся ей в волосы, в дикую гриву серебристых волос, и удивился, как мог быть таким слепцом, чтобы не увидеть ее красоты.
— Бабочки — это хорошо, — заявил он, переводя взгляд на ее лицо. — Давай посмотрим, что можно сделать, чтобы их освободить.
Он медленно снял с нее платье и, велев стоять тихо, какое-то время любовался ею. Ее волосы небрежно вились по плечам и вниз, по гладкой коже прямой спины, соперничая с тугими завитками внизу живота. Идит была высокой и длинноногой, с узкой талией и достаточно большой грудью, чтобы наполнить мужскую ладонь. Она нервно сжала тонко очерченные губы, привлекая внимание к восхитительной родинке.
