– Тогда, конечно, странно. Но я бы, скажем, связала все не с бором, а с вашим доктором Хаммунсеном. Он уже пытался в прошлом году лечить от зависимостей, но у него вышли… мм… шероховатости.
– Да? И что же именно случилось?
– У нас было два программиста, одного я не помню, а второй по фамилии, кажется, Станев – они сидели на таблетках, не кололись, но решили, значит, принести себя в жертву науке – пришли к нему… Он их вылечил – таблетки они видеть не могли больше, но работать… способности пропали. Пропало умение работать в резонансе с машиной. Тут нужен особый настрой… трудно объяснить. Суметь полностью отпустить себя на свободу… и в то же время позволить машине делать с собой то, что она хочет, служить ей… не знаю… придатком, партнером?… Нужна какая-то совершенно необыкновенная внутренняя пластичность. Как в голо: когда работаешь одна, то чисто сознательно, волевыми усилиями изменяешь изображение. Чем сильнее сконцентрируешься, тем лучше получается. А когда с партнером – наоборот, нужно полностью расслабиться и позволить изображению жить по своей логике, по своим законам. Получается так, что изображение использует тебя для того, чтобы изменяться, чтобы существовать. А особенно интересно, когда партнеров больше двух – трое, пятеро… Но уже не для посторонних глаз – вся подкорка выплескивается. Страшно. Примерно так же с машиной: для работы с маленькой нужно уметь сконцентрироваться, для работы с большой – расслабиться, позволить машине использовать себя. Вот эта-то способность у ребят и пропала. И – потеряли профессию. Шума не было, но… пошуршало.
– А где они сейчас, не знаете?
– Не знаю. Был слух, что Станев… Любомир? Кажется, Любомир… так вот, он примкнул к кристальдовцам и чуть ли не самый главный у них. Но это слух. А вот, пожалуйста, – мой дом.
Дом был приятный: старинный, четырехэтажный, стоящий особняком в глубине квартала, с садиком и детской площадкой перед парадными и с башенкой на крыше.
– Мои окна – как раз под башенкой, – сказала Марина. – Телефон я вам свой дала… Я подумаю над вашей идеей. А «Палас» – в ту сторону, минут пять ходьбы. За угол повернете и увидите его. Ну, до свидания.
Она протянула Андрису руку, Андрис пожал ее, потом вдруг наклонился, неловко клюнул губами запястье, повернулся и быстро пошел прочь – будто его толкали в спину…
На мосту – старом, каменном, с имперскими орлами на медальонах – стояло человек двести. Смотрели вниз. На берегу реки горели костры, очень много костров, и двигались люди. Все они были странно одеты или не одеты вовсе, на шее у каждого висел обруч синхроплеера, а уши были закрыты наушниками. Они двигались в ритме того, что слышали, – но как будто каждый отдельно. Ни на что не похоже. Возможно, изредка по трансляции передавались команды, потому что происходили какие-то перестроения, переходы… это нельзя было назвать танцем, даже если бы музыку можно было слышать и совмещать с тем, что видишь… скорее – коллективные занятия какой-то восточной гимнастикой. Сколько их там, внизу? Тысячи три. Рядом с Андрисом, чуть потеснив его, протиснулась к перилам парочка – под стать тем, внизу: парень в кителе и кожаном переднике, босой и бритоголовый, девушка – в офицерских бриджах с фигурными вырезами на ягодицах и ярко светящейся жилетке-фигаро на голое тело, оба с плеерами на шее и в наушниках; потом девушка что-то шепнула парню, он не понял, снял наушники, она тоже сняла, стали шептаться; Андрис слышал теперь ту музыку, под которую двигалось действо: заунывную, нервную, с глубокими низкими, в медленном ритме ударами – так должен звучать барабан величиной с дом. Темп постепенно ускорялся – или казалось? – и как-то незаметно вокруг костров образовались многослойные концентрические хороводы, а потом внутрь, к кострам, стали выходить – по одному, по двое, по трое, что-то делали непонятное и возвращались в хороводы – все в молчании, в шорохе множества ног по песку, в том белом шуме, который неизбежно производит движущая масса людей. И потому крик где-то вдали, в темноте, резанул как нож.
