– Телефон?
– Сорок семь – сорок семь – сорок семь. Очень легко…
– Да.
– Послушайте, Ольвик… Андрис… Вы мне так ничего не объяснили… но даже не это главное. Что мне делать – теперь? Я не… я боюсь…
– Я бы на вашем месте уничтожил запись. От вас не отвяжутся, пока она есть.
– Да кто? Ради бога – кто?
– Считайте: наркодеры – раз, леваки – два, научная разведка, она же Фонд Махольского…
Доктор поднял ладонь, слабо защищаясь, отгораживаясь:
– Всё-всё-всё… Боже, боже – зачем всё? За что?
– Вы никого никогда не трогали – и вдруг?…
– Но я действительно никого не трогал! Я лечил людей, я лечил… а, да что там говорить…
– Один диск в вашем сейфе в «Паласе». Под охраной. Второй – у меня. Решайте. Уничтожить?
– Не знаю… Наверное, да. Да. Уничтожить. И что бы я вам потом ни говорил…
– Код сейфа?
– День недели, помноженный на позавчерашнее число. Пароль «Эрмитаж семьсот девяносто два».
– Хорошо. Выздоравливайте. Кстати, то, что мы прервали курс?…
– Еще с неделю ничего не будете чувствовать.
– Потом можно будет возобновить?
– Да, конечно…
– Хорошо. Заберите вот это. – И Андрис стал вынимать из сумки золотые шестиугольные пластины. Доктор смотрел на него со странным выражением.
– Я думал, вы их реквизируете, – сказал он.
– Сами разберетесь, – сказал Андрис. – Где оригинал, где копия, где ваше, где не ваше… Все – сами.
– Спасибо вам, – сказал доктор.
– Ну что вы! – сказал Андрис. – Одно удовольствие – работать такие номера…
«Это ты». – «Да, Хенрик, я». – «Я знал, что ты позвонишь». – «Не сомневаюсь». – «В чем?» – «В том, что ты знал, что я позвоню». – «Ну так я тебя слушаю». – «Глеб умирает. Он уже без сознания. Врач говорит, что он протянет еще сутки или двое, но в сознание больше не придет». – «Да, я уже в курсе». – «Ты в курсе… Зачем все это?» Андрис даже остановился. Взять Хенрика за галстук и спросить: «А зачем все это?» И можно даже не брать за галстук, а просто спросить… и послушать, что он скажет в ответ… а он скажет, я не сомневаюсь, и через полчаса я буду верить, что у него не было другого выхода, и у меня не было другого выхода, и у страны не было… Сукин ты сын, подумал Андрис, нет, я все понимаю, но не до такой же степени… или до такой? Или все так плохо, что ему не до сантиментов? Он ухватился за мысль, что все так плохо, – и стал раскручивать ее, прекрасно зная, что делает это только ради того, чтобы чуть притушить обиду…
