– Да, из-за дыма. Говорят, кто его вдохнет – уже все. И знаешь – совсем не страшно. Только очень жалко. Особенно как о родителях подумаю…
– Я вот тоже.
– Тебе лучше.
– Конечно лучше. Моя мама всегда твою жалела, говорила: не дай бог с Ивом что-нибудь случится, Франсуаза не переживет.
– Помнишь, когда лазали по скалам и вы думали, что я струсил?
– Глупые были. Ты мне тогда правильно врезал.
– Я бы тебе и сейчас врезал, да сил нет.
– Найдутся, врежут, ты не думай.
– Я ничего, – сказал Армант, откидываясь на подушку. – Просто зря ты это…
– Наверное. Петер, я похож на сумасшедшего?
– Слегка, – сказал Петер.
– Это плохо. Сумасшедшие вызывают жалость или брезгливость, а надо другое…
– Эх ты! – сказал Армант, глядя в потолок. – Вера им нужна. Просто вера. Заставь себе поверить – и за тобой пойдут. Юнгман и генерал пообещали им победу, скорую победу и славу, саперы поверили – и вот он, мост. Придумай что-нибудь хорошее и заставь их в это поверить, убеди – они мигом продадутся тебе душой и телом, причем учти: продадутся в кредит без начального взноса. Сейчас как раз кризис, в скорую победу никто уже не верит. Попробуй. А твоя правда – это не товар. Что им от правды – теплее станет? Думай, Христиан…
– Нет, Ив, – сказал Шанур, покачав головой. – Это не выход. Это кружение в той же плоскости.
– А ты желаешь подняться над плоскостью?
– Да.
– Поднимая себя за волосы? Или взмахивая руками и громко жужжа?
– Как-нибудь.
– Хорошая программа: научиться подниматься над плоскостью, потом летать, потом научить летать саперов, построить их в клин и улететь в жаркие страны…
– Хорошая, Ив. Самое забавное, что ты почти угадал.
– От тебя несет покойником. Боже мой, как от тебя несет…
– Я жалею, что начал всю эту возню… но надо было выбирать, и почему-то выбралось это. Теперь надо продолжать… надо заканчивать.
– Их не расшевелить, – сказал Армант.
– А вдруг? – невесело усмехнулся Шанур. – Бывают же на свете чудеса. Потом жить – и думать всю жизнь, что мог попытаться, но не попытался.
– Или не жить, – сказал Армант.
– Или не жить, – согласился Шанур. – Это тоже выход.
– Это не выход, – сказал Армант. – Я даже не знаю, что это. Просто очень жалко – лета уже не будет.
– Ну что ты! – сказал Шанур. – Вот увидишь, все обойдется.
– Зря ты это говоришь, – сказал Армант. – Очень мало шансов.
– Мало, но есть, – сказал Шанур. – Только не сдавайся.
– Не получится, – сказал Армант. – Я уже тряпка. Эта штука сначала превращает человека в тряпку, а потом уже, обезоружив… Гадость.
– По-моему, ты неплохо держишься, – сказал Шанур. – Правда он неплохо держится?
– Правда, – сказал Петер.
– Тоже мне, – сказал Армант, – утешители нашлись.
– Вовсе я тебя не утешаю, – сказал Шанур. – Я говорю, что ты просто раскис заранее.
– Иди-ка ты, дружище, знаешь куда? – сказал Армант. – Раскис не раскис… Сам-то – сопли по витрине развозишь. Туда же: не сдавайся…
– Я не говорю, что мне тяжелее, – возразил Шанур. – Мне просто по-другому.
– Я бы с тобой поменялся, – сказал Армант.
– Хитрый, – сказал Шанур. – Свое дело ты сделал – теперь хочешь мое у меня перебить?
– Твое – у тебя… Жаль, что тебя не оказалось тогда рядом. Сейчас бы лежали вместе… и сейчас, и потом…
– Жаль, – сказал Шанур. – Правда жаль. А ты помнишь, как я учился ездить на мотоцикле?
– Помню, – сказал Армант. – У меня до сих пор этот шрам чешется. Жаль, что ты тогда ничего себе не оторвал. Мне бы сейчас спокойней было.
– Такова воля Божия, – сказал Шанур, передразнивая кого-то, оба засмеялись, и тут Армант закашлялся, надрывно и долго, посинел лицом, задыхаясь, и Петер пытался отпоить его водой, а Ив не мог ее проглотить, так его скручивало кашлем, потом он все-таки перевел дыхание, и, когда он откинулся на подушку, Шанура уже не было в блиндаже.
На просмотр готового фильма допущен был только генерал. Петер, естественно, управлялся с проектором и волей-неволей должен был находиться здесь же – правда, он был доверенным лицом (пардон: он был лицом, облеченным доверием; в тонкостях канцеляризмов разобраться, пожалуй, потруднее, чем в эпилектике морганизмов Шарля Вержье); разумеется, присутствовал автор. И так, втроем, при закрытых – и охраняемых – дверях, они смотрели готовый фильм – готовый, законченный, оставалось лишь подклеить конец, который будет снят летом, и не здесь, а на южном фронте.
