– Ты чего пришел? – спросил Петер.
– Майор твой велел тебя найти, – сказал Козак.
– Камерон?
– Да.
– Как он там?
– На ночь морфий вводили – спал. Язык ему порвало да зубы повыбило.
– Видел. Христиан не нашелся?
– Говорят, он улетел, – сказал Козак хмуро.
– Странно, – сказал Петер.
– Странно, как еще все не разлетелись.
– Ничего странного, – со злостью сказал Петер. – Вы никогда не разлетитесь. Вы такие умелые, такие замечательные, вы так хорошо приспосабливаетесь ко всему – и вам так мало надо, чтобы жить… вами так легко командовать… Ненавижу! – задохнулся вдруг он. – Ненавижу вас! Господи, как я вас ненавижу…
Козак сидел и молчал. Утро стремительно превращалось в день, и в этот день следовало еще что-то сделать, потому что так принято в этой жизни.
Мост тихо плыл мимо того берега, и Козак, оторвавшись от своих мыслей, сказал вдруг:
– Смотри, снайпер.
Там, где к серой скале прилепился густой куст краснотала, блеснул зайчик в стекле оптического прицела. Козак вяло помахал туда рукой.
– Не стреляй! – крикнул он. – Нихт шиссен! Донт шут! Но сатена!
Из-за куста показался сначала ствол винтовки, потом голова снайпера. Потом снайпер высунулся по пояс.
– Гива у ло смак цу? – спросил он и, чтобы было совсем понятно, добавил: – Тобако!
– Закурить просит, – перевел Козак. Он похлопал себя по карманам, посмотрел на Петера. Петер вытащил пачку, заглянул. Там было еще пять сигарок. Он оставил по одной для себя и Козака, выщелкнул из запасной обоймы три патрона и положил их в коробку для тяжести.
– Хази! – крикнул он и, размахнувшись, бросил коробку снайперу. Тот поймал ее, сунул сигарку в рот, закурил, выпустил клуб дыма и изобразил на лице полнейшее блаженство.
– Тенгава ло! – крикнул он. – Блугадрен!
Козак дал Петеру прикурить, закурил сам.
– Скорей бы война кончилась, – сказал он. – Мост достроим, будем друг к другу в гости ездить. У них там, говорят, такие места…
– Угу, – согласился Петер.
Он выщелкнул еще один патрон, наклонился вперед, заглянув в головокружительную пропасть, и уронил патрон вниз. Он был долго виден – летящей желтой искоркой. Потом исчез.
Каждое утро он просыпался на три минуты раньше, чем раздавался звонок портье, и это позволяло ему позабавиться и побороться с солнечным зайчиком, норовившим забраться под закрытые веки. Три минуты между реальным и запланированным пробуждением он не принадлежал никому, даже самому себе, – точнее, он никому не был нужен. Это было нынешним его счастьем. Он радовался, как мальчишка, который очень удачно провел всех: в школе сказал, что должен сидеть дома с младшими, дома – что остается в школе на продленку, а сам по пожарной лестнице пробрался в кинотеатр и из-за экрана смотрит «Тарзана» с Вайсмюллером в главной роли. Впрочем, это сейчас Вайсмюллер, а тогда, когда он вот так сбегал с уроков, был этот… как его? Забыл. Стараясь не открывать глаз, Ларри потянулся – и почувствовал, как портье подходит к телефону и начинает набирать номер. Он пропустил несколько звонков, потом взял трубку.
– Господин Лавьери, вы просили разбудить, – сказал сладковатый голос портье (портьеры? портьерши?) мадам Виг. – Доброго вам утра!
– Спасибо, – сказал Ларри, спросонок забывая следить за произношением и потому на южный манер: «спа-а-сип». – И вам доброго утра и всего хорошего.
Пам-па-па-пам! – прозвучали гудочки отбоя, и Ларри опустил трубку на рычаги. Телефон в этом городе был странноватый: когда на том конце провода давали отбой, всегда звучала вот эта фраза то ли из какой-то оперетки, то ли, наоборот, марша – он силился вспомнить, и вспомнить никак не мог, это вызывало смутное беспокойство, поэтому Ларри иногда ловил себя на том, что стремится положить трубку первым.
Борьба с солнечным зайчиком состояла в том, чтобы не дать ему забраться в уголок глаза и вызвать чих. Зайчик был весел и коварен. Образовывался он толстенным зеркалом, точнее, краем, ребром этого зеркала – солнечные лучи, пробившись сквозь густую уже листву платанов, дробились об этот край на мелкие разноцветные брызги и разлетались во все уголки комнаты, даже туда, куда не достигал потом ни дневной, ни электрический свет. А самый плотный пучок этих разноцветных лучиков падал как раз на подушку, на лицо спящему, и Ларри так и не был уверен до конца, что же именно будит его: то ли волна, посылаемая портье при мысли о том, что надо будить постояльца, то ли многоцветный зайчик, норовящий забраться под закрытые веки… Все. Праздник кончился, счастье кончилось, три минуты истекли. Он прекрасно знал, что бывает, если позволить себе расслабиться утром.
