На столе лежала кипа газет и журналов. Эмма взяла «Нью-Йорк таймс мэгэзин» с броским заголовком «Как мы теперь живем» на обложке.
– Дорогуша, подай, пожалуйста, ножницы, – попросил дед. Эмма поняла, что обращаются к ней. Дочь он вряд ли назвал бы «дорогушей». – Кристофер Грей написал о нашем старом доме на Парк-авеню. Я хочу послать вырезку твоей тете Абби.[16]
Дед постоянно вырезал и отправлял заметки, порой без всяких объяснений. Однажды в летнем лагере Эмма получила от него письмо. В конверте с адресом, нацарапанным будто курица лапой, была только загадочная статья о горных пластах.
Эмма выдвинула буфетный ящик, в котором хранился всякий хлам: бечевки, тесемки, спички, свечи… А вот и ножницы. Здесь же были невостребованные годами кляссеры для марок, магнитофонные пленки, фотокассеты, всевозможные провода. И еще уйма ключей, частично снабженных рукописными бирками. Эмма собиралась отыскать среди них ключ от своей комнаты.
Большие портняжные ножницы в форме птицы (лезвия раскрывались, точно клюв) Эмма подала деду кольцами вперед, как когда-то учила Арлетт.
– Папа, подожди, сначала я это прочитаю, – сказала мать.
Дед, будто не слыша, искромсал газету. Мать резко встала, взяла свою чашку с кофе и вышла из кухни. Она приучилась брать паузу, когда отец ее чем-нибудь огорчал. Эмма услышала, как мать спускается в подвал, где вместо прачечной теперь была ее фотолаборатория.
У деда сильно тряслись руки. Птичий клюв, нацелившийся на газетную страницу, ходил ходуном.
– Кто такая Бригита Моллой? – спросила Эмма.
– Что? – Клюв замер. – Кто тебе о ней рассказал?
– Никто. – Из кармана халата Эмма достала молитвенник и раскрыла его на странице с именем.
– Где ты это взяла?
– На чердаке. Я там… кое-что искала для школьного задания.
Дед протянул руку, взял молитвенник, уставился на надпись.
– Бригита Моллой. Мы звали ее Брайди. Она была моей нянькой. Это она… – Дед осекся.
– Я помню.
Старая семейная история, которую поведала мать: служанка-ирландка кого-то отравила мышьяком. С тех пор никто не хотел жить в той комнате.
– Она этого не делала. На нее возвели напраслину.
Слово «напраслина» в устах деда Эмму удивило. К просторечью больше склонна мать.
– Вина ее не доказана, – сказал дед. – Но кое-кто считает, человек должен доказать свою невиновность.
Эмма знала о его разногласиях с матерью в этом вопросе.
– А что стало с ее ребенком? – спросила она.
– У нее не было детей. – Дед сощурился. – Она никогда не была замужем.
Эмма забрала у него молитвенник и меж страниц отыскала сложенный листок.
– Вот справка о рождении мальчика в январе 1909 года.
– Покажи.
Из коридора донесся голос матери:
– Эмма, помоги вынести мусор. Сегодня воскресенье, в час мусорный фургон уедет.
Холлингвуд
2002
Винсент выбросил книжицу дважды.
Первый раз – после того, как распрощался с Брайди. Прошагав по сходням, он кинул молитвенник в мусорную кучу на пристани. Ненужная улика. Выходит, Брайди его совсем не знает.
Но через минуту кто-то похлопал его по плечу. Мужчина в фетровой шляпе.
– Вы обронили. – Он протянул молитвенник.
Винсент взял книжицу. Протянутая рука ждала монету. Винсент не дал ничего.
Дома он бросил молитвенник в мусорное ведро.
Из-под обветшавшей кожи выглядывала марлевая прокладка обложки. Название было оттиснуто церковным шрифтом: «Ключ от царствия Небесного». Расположенные по диагонали буквы как будто устремлялись ввысь, призывая к мыслям о божественном. Бывший рекламщик, он оценил этот дизайн, скорее всего вынужденный – малый формат не позволял разместить слова поперек обложки.
Боясь, что книжка развалится прямо в руках, он осторожно открыл ее на первой пустой странице. Подпись выцветшей тушью. Он погладил имя, словно прикосновение к нему могло сотворить во плоти его владелицу.
Перевернул страницу, другую.
Что-то подчеркнуто:
Абзац помечен звездочкой, на полях надпись:
Книжица закончилась на 191-й странице. Ан нет, последние страницы слиплись. Он поддел их ногтем (Рут забыла постричь ему ногти). Чистые страницы, но на одной что-то написано. И даже чернила не выцвели.
