Судья. Суд соглашается с предложением адвокатуры.
Я не пересказываю здесь газетных комментаторов — они не компетентны и не влиятельны. Через два дня на утреннем заседании стороны пришли к соглашению, и дело было прекращено.
Мы встретились с Берни в столовой, где обычно обедали, и жестоко поссорились.
Он начал первый:
— Ты почему не выступила в суде?
— Потому что меня не сочли нужным вызвать.
— Ты могла этого потребовать.
— Зачем?
— Хотя бы для того, чтобы не оставлять меня одного.
— И к Дон Кихоту в джинсах присоединиться Дон Кихоту в юбке? Разделить участь осмеянных и освистанных клоунов?
— А ради истины?
— У твоей истины нет доказательств. Вернер же не выступил, скрывшись из города.
— Вернер — морально сломленный человек. Он был в Штудгофе.
— Я тоже была в Штудгофе. Но ни я, ни Вернер не выступили потому, что струсили. Ты же присутствовал в зале суда. Так неужели не ясно, что весь процесс был очень хитро подготовлен и проведен. И не в интересах истины. А истину, в сущности, ты же сам закопал. Я не осуждаю тебя, но ведь это ты захлопнул калитку.
Берни встал и ушел не прощаясь.
С Эттой мы помирились, конечно, хотя мне до сих пор горько, что она не поддержала меня в борьбе с этой сворой мошенников. Но ссоры с друзьями не долговременны, да и помимо дружбы нас связывала работа: без Этты я не смог бы закончить книгу о «ведьмином столбе» на Леймонтском шоссе. Этта не только воспроизвела весь процесс по судебным отчетам в газетах, но и восстановила со своей изумительной памятью все услышанное, обсуждавшееся и совместно пережитое в связи с событиями, завершившимися «процессом века». Лично мною увиденное и услышанное я рассказал в собственноручно написанных главах. Неподслушанные разговоры всех причастных к событиям лиц мы воспроизвели умозрительно, но с большой вероятностью: такие разговоры, конечно, были.
Ну что ж, книга закончена, предстояло только найти издателя. И представьте себе, я его нашел. И не в издательских офисах, а среди героев книги. Не старайтесь догадаться — это не Стон и не Плучек. Плучек парит в заоблачных финансовых высях, а Стон занялся гостиничным бизнесом — строит отели на альпийских курортах. Нет, своего издателя я нашел в баре «Аполло», он шел прямо на меня, с лицом, похожим на кусок сырой баранины, и глазами, опухшими от виски с содовой.
— А-а, физик, — хохотнул он, — живешь?
— Живу, — говорю.
— А где твое гиперпространство?
— Нет его.
— То-то и оно… Значит, опять в науку?
— Не совсем, — говорю. — Пока книгу пишу о нашем алмазном бизнесе.
— Меня пощелкиваешь?
— Не очень. Больше Стона и Плучека.
— Этих. — говорит, — щелкнуть стоит. Издатель есть?
— Ищу.
— Везет тебе, физик. Есть такая юридическая контора: «Винс и Водичка».
— Неужели опять открылась?
— Когда надо, она всегда открыта. Зайдешь туда от меня и все оформишь. Блеск?
— Блеск, — говорю.
Итак, книга уже в наборе, и вскоре человечество узнает о нашем походе в Неведомое. Может быть, меня и осудят, но я не мог поступить иначе. Я человек неверующий, но готов повторить формулу нашей судебной присяги: клянусь говорить правду, только правду, и да поможет мне бог, если я увижу опять калитку в Неведомое и не закрою ее, как закрыл месяц тому назад. Может быть, через сто-двести лет, когда Стоны и Плучеки уже не будут ходить господами по нашей земле, хозяева соседнего мира снова откроют калитку и встреча двух Разумов произойдет, как теперь говорят, в сердечной и дружеской обстановке.
Сначала пришел ветер. Пришел неторопливо и властно, перевернул во дворе баки с мусором, поднял в воздух и понес смятые вчерашние и позавчерашние газеты, выбил стекла в гараже и, если бы смог, наверно, выгнал бы оттуда инвалидный «Запорожец», старый «Москвичок» и две «Волги» цвета самой реки.
Ветер пришел и ушел — так же неожиданно и странно. И тогда пошел дождь. Нет, не пошел — не то слово: упал на землю, ударился о ее сухую корку и о корку асфальта, встал стеной между мною и остальным миром. Стена была ощутимо твердой, и мне стоило немало усилий убедить себя в том, что ощутимость эта обманчива, нереальна, как нереален тропический ливень в Москве.
А что, собственно, знал я о тропических ливнях? Нет-нет, я не бывал в тропиках, я даже до Поти не доезжал.
А дождь висел предо мной, именно висел, иначе как же объяснить поразительное: он не нес с собой привычного ощущения стремительности, движения, переливов и всплесков. Если говорить точно: дождь молча висел. Ну, сбросили откуда-то сверху непрозрачную тяжелую занавеску, загородили мой дом, завесили — от дворовой суеты, от криков детворы, от лая ненавистных управдому собак, которые нагло топтали «общественные травонасаждения». Их тоже отрезал от меня дождь: он начинался сразу от балкона-лоджии, и сквозь его серую массу ничего не проглядывалось.
