— Горячку не пори. — Председатель встал, взял со стула дождевик. — Пошли по дворам.
Они прошли через комнату, где председательское семейство ожидало окончания таинственного разговора.
— Вот что, бабы, — на ходу распорядился хозяин, — тут дела такие, что лучше вам из дому не показываться. Заприте двери, ставни закройте и сидите тихо. — Подумал, что надо бы объяснить не очень понятный приказ, и добавил: — Тут в округе банда объявилась. Милиция из города выехала уже, по следу идут. Так что лучше погодить. Понятно?
И, не дожидаясь ответа, вышел в сени; сорвал со стены двустволку, взял сумку с патронами, сунул под плащ.
— Теперь они носа не высунут, — шепотом сообщил он Рафу. — Тут меня вроде слушаются — и дома и в народе… Ты вот что: иди по левой стороне улицы, а я — по правой. Говори: председатель зовет, дело есть. Пусть ружья берут. Через десять минут — на околице.
— Послушайте… — сказал Раф. Он не умел и не любил о чем-нибудь просить, а тут надо было, нельзя не просить: что же он, хуже других? — Послушайте… У вас лишнего ружья не найдется?
— Кому?
— Мне. Не взял из Москвы, — соврал Раф. — Забыл, понимаешь. А как же сейчас без оружия?
— Да, брат, без оружия сейчас нельзя. — Председатель вроде бы поверил наигранной беспечности Рафа, а может, и нет — кто знает хитрого мужика, — только снял с плеча двустволку свою: — Держи.
— А ты, Петрович?
— Я у Фрола возьму. У него несколько. Да бери, бери, тебе говорят! — И только спросил невзначай: — Ты с этой системой знаком?
Раскусил он, раскусил напускную беспечность студента, только не хотел обижать сомнениями: знал, что не время сейчас — может быть, бой впереди. И Раф понял это и был благодарен тактичности председателя, который — известно было — и кричать любил и мог высмеять неумеху. А тут смолчал. И Раф не стал что-либо объяснять или оправдываться, кивнул в ответ: знаком, мол. Да и видел он не раз, как легко обращался с такой же двустволкой Димка — дело нехитрое, — закинул небрежно за плечо, толкнул дверь на улицу.
— Пошли…
А председатель остановился вдруг, посмотрел на него просительно:
— Парень, а ты не разыгрываешь?
— Тогда идите домой, — зло сказал Раф, — и досматривайте телевизор. И спокойно, и понятно, и чертовщины никакой нет. А то, что наши в лесу — трое против тридцати, — так это так, между прочим, пошутил, значит.
— Эх, не понял ты меня… — Председатель даже рукой махнул. — За такие шутки я б тебе голову свернул! Я же поверил тебе, не мог не поверить. Только наука ваша для меня — китайская грамота. Вот она, моя наука: когда сеять да когда жать. А выше — ни-ни… Ты не злись, парень. Мы же как в поговорке: пока рукой не пощупаем — не поймем… Ну да ладно, давай поторопимся.
Старков ошибался: война не была объявлена. То ли за ревом двигателя не слышен был выстрел, то ли еще какая-нибудь причина, только дверца машины хлопнула, и долговязый шофер наклонился над колесом.
— Что там еще? — крикнул ему кто-то из передней машины.
— Должно быть, прокол, — виновато ответил шофер, ощупывая покрышку.
Старков поймал его на мушку — удобная мишень, — задержал прицел и… опустил карабин. Подумал: не время сейчас, получена новая отсрочка, причем совсем уж неожиданно. И сам усмехнулся: хитришь, солдат, испугался по живой мишени хлопнуть, отвык за тридцать лет. Отсрочка отсрочкой, а вот что будешь делать, когда и она кончится?
А отсрочка явно получалась недолгой. От все еще сидевшей в грязи машины донеслись лающие немецкие крики. Старков мысленно перевел.
— Ефрейтор, слышал выстрел? — спросил кто-то из легковушки.
— Никак нет, господин оберштурмфюрер, — ответил ефрейтор, не вылезая, однако, из теплой кабины грузовика.
Это явно не понравилось офицеру.
— Ко мне! — приказал он.
Рыжий ефрейтор выпрыгнул из кабины и, смешно переваливаясь на коротких ногах, побежал по глине к легковушке. Он остановился около нее, согнулся угодливо, и Старков подумал, что его обтянутая черным кителем спина — тоже неплохая мишень. Он-то лишь подумал об этом, усмехнулся про себя — сдержал эмоции — и вздрогнул от грохота выстрела. Черная спина ефрейтора дернулась, он неестественно выпрямился, схватился за брезентовый верх легковухи и, не удержав своего тяжелого тела, медленно сполз на дорогу.
— Кто? — в ярости повернулся Старков и осекся: ему улыбался Олег.
— Как я его? Теперь начнется…
«Теперь начнется», — тоскливо подумал Старков.
И еще подумал, что парень, в общем-то, не виноват: немецкого не знает, потому и не понял, что только сейчас получил в подарок минут пятнадцать отсрочки, и вот отказался от подарка, накликал беду…
В общем не виноват. А в частности? Старков смотрел на лицо Олега, перезаряжающего ружье, и думал о той необычайной легкости, с которой молодой парень только что убил человека. «Да не человека же, — сам себе возразил Старков, — гитлеровца, убийцу. Но это ты знаешь, что он — садист и убийца, ты его помнишь или не его — ему подобных, ты их знаешь, а Олег? Для Олега все эти понятия — теория, страница из учебника, и тем не менее…»
Старков отмахнулся от этой мысли, забыл о ней. Начались дела поважнее…
