— Если называть это экспериментом. Пройти тридцать метров по коридору и вернуться обратно — как будто не так уж сложно. А странный односторонний паралич — в клинике, где я стажировался, называли его латеральным — вызывается обычно обмораживанием или кровоизлиянием в мозг. Стон уверяет, что это — воздействие пока еще необъяснимой реакции двух встречных потоков воздуха. Но, сохранив сердце, не утратим ли мы какие-то клеточки мозга? Мне показалось, что у Стона, например, левое плечо отведено назад и жесты левой руки чуть-чуть замедленны.
— Преувеличиваете. Со Стоном я разговаривал около часа. Он вставал, двигался, закуривал, сбивал коктейли. И жестикуляция и походка его совершенно нормальны.
— Тогда почему он не идет с нами?
— Черную работу он в состоянии предоставить другим.
— И заплатить за нее по пять тысяч?
Я не успел ответить. Нидзевецкий встал и, как мне показалось, с тоской взглянув на остатки коньяка в бутылке, молча повернулся и вышел не прощаясь. Я не остановил его: говорить нам было уже не о чем.
Не о чем оказалось говорить и с другими моими спутниками по предстоявшему путешествию, с которыми я встретился утром за завтраком. Гвоздь вообще молчал, поглощая еду в тройном против нормы количестве. Он походил на «парнишек» Спинелли, только был постарше и побогаче опытом. Коротко стриженный бобрик, шрам на лбу, обтянутые оливковой кожей скулы и потемневшие протезы вместо выбитых когда-то зубов все это подтверждали.
Этта была суха, замкнута и застенчива, на все вопросы отвечала: «да», «нет», «не знаю», «простите, не помню», «не видела», «не замечала». Вопросы задавал ей Нидзевецкий, видимо, для того, чтобы подтвердить данную ей вчера характеристику. Я же прислушивался не столько к ее ломаному языку, сколько к интонациям и произношению.
— Не спрашивайте Этту о ее национальности, — засмеялся Нидзевецкий. — Это тайна.
— Я просто не любить говорить о себе, — ответила Этта.
Фраза прозвучала неграмотно, но с хорошим произношением согласных и гласных. Еще раньше, прислушиваясь к репликам Этты, я подметил не только нарочитое искажение этимологии и синтаксиса, но и знакомые языковые интонации. Зачем она это делала? Для самоизолирования и некоммуникабельности?
— Хорошо стреляешь? — вдруг спросил Гвоздь.
— Не знаю, — сказал я. — Давно не практиковался.
— Зря. Я на всякий случай захвачу с собой хлопу-шечку.
Этта, допив кофе, встала, не проявив к разговору ни малейшего интереса. У дверей я догнал ее.
— Вы хорошо знаете язык, — сказал я, поклонился и прошел мимо.
Через полчаса в мою комнату постучали.
Этта! Я не мог скрыть удивления.
— Я вам все объясню, — сказала она, усаживаясь с ногами на диван. Сейчас она была простой и приветливой, без актерства и отчужденности. — Там я не могла говорить иначе. Отсюда и этот разгаданный вами трюк с ломаным языком.
— Вы плохо его ломали.
— Вероятно. Но разве они поймут? У меня нет и не может быть с ними ничего общего. Чем меньше слов — тем дальше от близости.
— Высокомерие не украшает человека, тем более учительницу.
— Это не высокомерие, а привычка с детства. Жизнь в мире хищников порождает настороженность. «С волками жить — по-волчьи выть» — говорит поговорка. Но я хочу не выть, а быть готовой к отпору. В особенности на охоте за этими таинственными стекляшками.
— Чем же пленила вас эта охота?
— Тем же, чем и вас. Жалованье учительницы невелико, а гонорар Стона сказочный. Да и занятия еще не скоро: в школе каникулы.
Она говорила откровенно, без принуждения. И я еще добавил:
— Так, значит, в мире хищников для меня сделано приятное исключение?
— Я уже слышала о том, что вы физик, но и по лицу можно определить интеллигентного человека. Деньги вам нужны не для того, чтобы открыть ссудную кассу.
— Джакомо тоже это определил. Только с ухмылочкой.
— Кто это Джакомо?
— Торговый партнер или хозяин Стона.
— Мне страшно, Берни. — Она впервые назвала меня по имени, я не возражал.
— Уже второй раз слышу это. Сегодня от вас, вчера от Нидзевецкого.
— Он боится опасностей путешествия.
— А вы? Таинственных стекляшек?
— Если хотите, да. Что это за камни-осколки, которые мы должны вынести из какой-то неведомой шахты? Судя по обещанному нам высокому гонорару, они сами по себе представляют большую ценность или их используют для каких-то очень важных опытов. Но каких? Может быть, опасных для человека, если добыча их обусловлена такой строгой секретностью? Вы над этим не задумывались?
— Нет, — честно признался я. — О другом думал. Мне любопытна сама география того гиперпространства, в которое нам придется проникнуть.
— И вы верите в это гиперпространство? Нидзевецкий и Гвоздь не верят.
— Им обоим не хватает воображения.
