— Давно ждет? — переспросил Берни. — Тем лучше. А провожать не надо. Стой где положено. Обойдемся без ликторов.
Он пошел вперед так быстро, что я еле успела догнать его у дверей кабинета.
— Ведь это моя галлюцинация, Берни, — остановила я его. — Моя, — подчеркнула я твердо. — Почему же ты действуешь независимо?
— Потому что не ты запрограммировала свою галлюцинацию, — отрезал Берни, совсем чужой, не ласковый и внимательный Берни, каким я знала его накануне.
Он толкнул белую дверь кабинета и вошел. Я не увидела ни секретарей, ни сторожевых собак, ни охранников, только где-то (будто в тумане) в стороне — жирное человеческое лицо, лоснящееся и прыщавое, с черной челкой на лбу и глазами-маслинами над кривым носом. Лицо скривилось и хихикнуло.
— Кто это? — пролепетала я.
— Джакомо Спинелли, — равнодушно ответил Берни и махнул рукой.
Лицо исчезло, и туман исчез, обнажив огромный письменный стол, за которым сидел в своем обычном костюме и в больших дымчатых очках… Стон.
— Шарфюрер Фин нервничает, — сказал он.
Я не столько нервничала, сколько находилась в состоянии «грогги», как сорвавшаяся со снаряда гимнастка, которая уже не знает, что чувствует.
— Где камешки, Берни? — строго спросил Стон.
Берни вытряхнул из кармана горсть осколков, какие мы видели на бриллиантовой россыпи.
— Все? — спросил Стон.
— Все, — сказал Берни.
— Джакомо! — позвал Стон не вставая.
Джакомо Спинелли в таком же черном мундире со свастикой, какой носили и мы, запустил руку в горсть рассыпанных камешков.
— Хороши хрусталики, — восхитился он с дрожью в голосе.
— Выплати ему, как уговорились, пять тысяч, — сказал Стон.
— Никаких денег, — отрезал Берни… — А что?
— Вернера.
— Какого Вернера?
— У вас в лаборатории при втором бараке находится заключенный Вернер, — твердо сказал Янг.
— Предъяви ему Вернера, — согласился Стон.
Джакомо пропал и вновь возник через какую-то долю секунды с исхудалым человеком в полосатой куртке лагерника. Единственное, что делало его человеком, были глаза, смотревшие из-за чудом уцелевших очков.
— Разговаривайте, — разрешил Стон.
— Я пришел освободить вас, профессор. Исхудалый человек молча пожал плечами.
— Я не знаю вас и не верю вам, — наконец проговорил он.
— Мы работаем вместе в институте новых физических проблем в Леймонте, — сказал Берни.
— Вероятно, этот человек сошел с ума, — был ответ.
— Но вы же основали этот институт.
— Я не знаю такого института.
— Всё, Берни, — сказал Стон, прекращая, очевидно уже ненужный, диалог. — Пусть Вернер пройдет все круги ада, которые ему остались до прихода союзников.
И Вернер исчез.
— Ваша очередь, Этточка, — сказал Стон. Я не поняла.
— Камешки, камешки, камешки, — нетерпеливо пояснил Стон, — очистите ваши карманы, шарфюрер Фин.
Я сделала то же, что и Берни, высыпав все хрустальные камешки из карманов.
— Есть стоящие, — похвалил Спинелли, перебирая их несгибающимися пальцами. — Что же вы хотите за них — иллюзию или валюту?
— Иллюзию, — сказала я. — Хочу видеть Джанетту Фин из седьмого барака.
— Повтори аттракцион, Джакомо, — зевнул Стон. — Предъявляй.
И перед нами возникла мама Джанетта, какой я запомнила ее в детстве, только исхудалая и побелевшая от малокровия и недоедания, в чисто выстиранном, по заплатанном, испачканном и прожженном химическими реактивами халате лагерной санитарки.
— Вы не узнаете меня, мама Джанетта? — спросила я, зная, что задаю совершенно бессмысленный и ненужный вопрос.
— Боюсь, что фрейлейн принимает меня за кого-то другого, — услышала я заранее известный мне ответ.
— Я же Этта, мама, только взрослая и в неподходящем костюме.
Англичанка в халате санитарки брезгливо сделала шаг назад:
— Боюсь, что фрейлейн действительно в неподходящем костюме. А может быть, я ошибаюсь, и костюм самый подходящий для этого заведения? — Слова «неподходящий» и «подходящий» она подчеркнула не без иронии.
— Я принесла вам свободу, Джанетта-мама, — сказала я. — Можете взять с собой кого захотите. Ведь у вас же есть кто-нибудь, кого бы вам хотелось вырвать отсюда.
У Джанетты вдруг загорелись глаза.
— Я не знаю, о какой свободе говорит фрейлейн эс-эс, но мне уже знакомы многие формы свободы в гестапо. Я предпочитаю остаться в лагере.
— Сеанс окончен, — сказал Стон. — Остаются еще двое.
— Давай.
И столь же чудесно в комнате оказались Нидзевецкий и Гвоздь в том же виде, в каком я запомнила их на хрустальной россыпи. Нидзевецкий с перекошенным от страдания лицом пытался подняться на четвереньках с пола, а Гвоздь равнодушно ухмылялся, даже не пытаясь ему помочь.
Берни шагнул было к нему, но его остановил Стон.
— Минутку, Янг. Где камни, Нидзевецкий? — спросил он.
— У меня его камни, — сказал Гвоздь.
— Я опять полз на брюхе от немецких танков, — пробормотал Нидзевецкий, — не могу пережить это вторично!
— Благодарите своих соотечественников в Лондоне, — улыбнулся Стон, обнаруживая знание политической ситуации на Западе во время второй мировой войны.
— Червоны маки на Монтекассино… — не слушая его, не то пропел, не то прохрипел Нидзевецкий и упал ничком.
— По-моему, он уже мертв, — сказал, склонившись над ним, Берни.
