Итак, рамки были установлены самим Гарманом, отметил Болдт. Он будет работать с Дафной, держаться на уважительном расстоянии с Болдтом и пикироваться с Ламойей. Больше всего Болдта беспокоило то, что Гарман выбрал именно такую линию поведения, которую предпочел и сам Болдт в данных обстоятельствах.
— Ваша женитьба? — поинтересовалась Дафна.
— Не имеет отношения к делу, советник.
— Я — не адвокат. — Гарман пристально взглянул на нее. — Мы ведь так и не установили точно вашу роль в этом деле, не так ли? Насколько мне помнится, вы вроде как увильнули от этого вопроса.
— Поищи сама. Я дам тебе возможность поработать над этим вопросом, — сказал Дафне Ламойя.
На мгновение броня Гармана дала трещину.
Болдт ощутил некоторый прилив энтузиазма.
— Итак, вы не потеряли лестницу и не подарили ее другу — ее у вас украли, — уточнил он.
— Я отвечу в четвертый раз, если вы этого хотите, — откликнулся Гарман. Он поджал губы, внимательно посмотрел каждому в глаза. — Вы все равно об этом узнаете, рано или поздно. Лестница была самой маленькой из моих забот. У меня украли грузовик. Белый пикап. И чертовски хороший, к тому же. «Форд». Ковшеобразные сиденья. Электрические открыватели окон. Лестница, кое-какое оборудование, мой пюпитр в виде дощечки с зажимом. В этом городе легковые автомобили… грузовики… крадут каждый день, правильно? Я подумал, что его, скорее всего, разобрали на запчасти и отправили в Сингапур, или куда их еще отправляют. Пока не стали приходить эти стихи, записки. Тогда я начал задумываться над тем, что, возможно, я с самого начала был мишенью. — Он взглянул Ламойе прямо в глаза. — Разумеется, может быть и так, что я украл ее сам у себя, спрятал где-нибудь в укромном местечке и использовал при поджогах. Отличное оправдание — украденный грузовик.
Ламойя не нашелся что сказать. Болдт быстро реагировал на перебранку и столь же быстро находил нужные ответы. Ламойя был намного медлительнее. Все, что он смог выдавить, были слова: «Да, отличная причина».
Они продолжали свои танцы в течение следующих сорока минут, но на поверхность не всплыло ничего стоящего. Только вопросы Ламойи получали саркастические ответы. Если Дафна задавала один и тот же вопрос дважды, Гарман отвечал на него. Болдт видел его насквозь, со всеми хитростями. Это означало, что Гарман боялся Ламойю больше всех — и правильно делал. Ламойя не танцевал, он наступал на ноги и просто шел напролом. Когда он нападал на след, то горячился и мог припереть подозреваемого к стене парочкой вопросов. Гарман быстро это почувствовал и изо всех сил старался сбить Ламойю с ритма. В этом разговоре победа осталась за Гарманом, но будут еще и другие.
Гарман был их единственным настоящим подозреваемым, и Болдт не собирался отпускать его так легко. Он сократит расстояние, потом бросит ему веревку — достаточно длинную, как он надеялся, чтобы тот смог на ней повеситься.
В сущности, расследование было не чем иным, как бегом наперегонки со временем.
Круглосуточное наблюдение началось за полчаса до их ухода.
Стивен Гарман был их подозреваемым номер один.
Мир Бена провалился в тартарары. Сначала его пытался убить тот мужчина, потом Бен обнаружил тело… он даже не мог думать об этом. Он набрал номер 9-1-1 и вернулся назад, чтобы посмотреть, как будут арестовывать его приемного отца. Во всем происходящем была некая нереальность, остающаяся где-то вдалеке и одновременно присутствующая рядом все время.
И хотя он почти забыл свою мать — память о ней заслонили бесконечные требования и наказания приемного отца, — внезапно она стала его частью. Бен обнаружил, что она занимает его мысли, что ее образ стоит у него перед глазами, как успокаивающая и утешающая сила, одновременно призрачная и в то же время вполне реальная, как океанское течение.
Дни, прошедшие сразу же после инцидента, стали, вероятно, одними из самых лучших в его жизни. Эмили выделила ему отдельную комнату, дала полотенца; она готовила ему разные вкусности и даже делала бутерброды для школы. Он не сказал ей, что перестал ходить в школу, боясь, что синий грузовик вернется и его кошмар повторится. Поэтому он прогуливал школу, залезал на деревья и наблюдал за лодками и виндсерфингистами на озере Лейк-Вашингтон. У него даже не было с собой пяти сотен долларов. Они были спрятаны в его комнате, в старом доме, и он уж никак не собирался возвращаться туда.
Это было хорошее время, хотя Эмили не разрешала ему помогать ей с клиентами, чего Бен не понимал, но не слишком протестовал. Он не собирался ни на чем настаивать. По ночам она выключала свою неоновую вывеску и запирала дверь, и они вместе играли в карты или складывали мозаику. У Эмили не было телевизора, и это поразило Бена, но он совсем не скучал из-за его отсутствия. Перед сном Эмили читала ему, и это было классно. За все его двенадцать лет Бену еще никто и никогда не читал, если не считать учителей в школе.
