– Нет. Мы с Вигнером однажды съездили в Гамбург на его лекцию и потом немного побеседовали, но этим знакомство и ограничилось. Но он был руководителем диссертации Теллера; Эдвард немало рассказывал мне.
– Я несколько раз встречался с ним, – сказал Эйнштейн. – В 1924 году мы очень мило гуляли в Геттингене, потом я видел его в Берлине в двадцать шестом и, конечно, еще на Сольвеевской конференции в двадцать седьмом. – Эйнштейн выскреб пепел из трубки и принялся снова набивать ее. – Мы с ним были не согласны почти во всем, но с тех пор он, возможно, пришел в разум. Неопределенность! Чепуха.
Лео хорошо знал о том, что его друг в корне не приемлет копенгагенскую интерпретацию квантовой механики; к сожалению, в последнее время – Эйнштейну было уже шестьдесят шесть – стало ясно, что молодое поколение убегает вперед.
– Время покажет, Альберт.
– Это точно. Слышал анекдот обо мне? «Эйнштейн едет в железнодорожном вагоне. Он подзывает кондуктора и спрашивает: “Скажите, Нью-Йорк останавливается в этом поезде?” – Эйнштейн хохотнул. – Но о Гейзенберге придумали еще лучше. «Старина Вернер мчится по дороге. Полицейский кричит ему в мегафон: “Ваша скорость сто двадцать!” На что Гейзенберг кричит в ответ: “Огромное спасибо – теперь я не знаю, где нахожусь!”»
Лео кивнул. Ему нравился анекдот, в котором пассажиром Гейзенберга был Эрвин Шредингер. Полицейский останавливает их, подходит, чтобы заглянуть в багажник машины, и кричит: «Эй, ребята, вы знаете, что у вас здесь дохлая кошка?» На что Шредингер кричит в ответ: «Теперь знаем, придурок!»
Шутки. Только и оставалось, что шутить, потому что всех этих смертей, всех этих разрушений было слишком много, чтобы сосредоточиваться на них – по крайней мере, в течение дня. Чего бы только Силард не отдал за возможность спокойно спать по ночам!
– Интересно, что сказал бы Гейзенберг, если бы услышал какую-нибудь из этих шуток на свой счет? – продолжал Эйнштейн. – Он никогда не славился чувством юмора, зато он прекрасный физик. Я три раза представлял его на Нобелевскую премию, и с третьего он все-таки ее получил.
Лео опять кивнул:
– Очень благородно с твоей стороны.
– О, он заслужил ее, вне всякого сомнения. А что касается реакции деления… Гейзенберг в этом вопросе не менее компетентен, чем любой из американских физиков. Если бы он захотел… – Эйнштейн умолк и запыхтел трубкой.
– То что? – спросил Лео.
– Я думаю, что он обвел их вокруг пальца, – ответил Эйнштейн и вздернул кустистые седые брови. – Что могли Гитлер и его монстры понимать в физике? Десятичный знак не в той позиции, плюс вместо минуса… Гейзенберг вполне мог имитировать успех, но при этом делать все так, чтобы эти злодеи гарантированно не овладели такой мощью.
Лео нахмурился и повторил Эйнштейну ту самую фразу, которую тот сказал ему в самом начале:
–
– Это всего лишь гипотеза, – ответил Альберт и философски пожал плечами. – Но не исключено, что когда-нибудь появятся факты, чтобы подтвердить или опровергнуть ее. – Он взял с маленького столика графин, плеснул в бокал бренди и предложил Лео. Тот жестом отказался, и Эйнштейн с довольным видом забрал бокал себе. – По крайней мере, сейчас мир в безопасности.
Силард наклонился вперед.
– Сейчас, – повторил он. – Но ненадолго.
– Лео, мой мальчик, ты всегда был паникером!
– Вовсе нет. Но на днях я виделся с Оппенгеймером.
– А, – воскликнул Эйнштейн, – главная мировая знаменитость!
– Он сказал, что посылал тебе для консультации несколько уравнений.
– Да, совершенно верно. Не знаю точно, в чем там было дело, но я всегда готов помочь решить пари.
– Эти уравнения вызвали переполох в Лос-Аламосе, – продолжал Лео. – Ты же знаешь, что до войны Оппи увлекался физикой звезд, и не только он, но и Ханс Бете. Теллер тоже вместе с ними жарит мозги в пустыне – и он занимался звездами, пока несколько лет назад не переключился полностью на ядерный синтез.
– Милый Эдвард! Надеюсь, теперь, когда война кончилась, я снова увижу его и Мици.
У Лео не было портфеля – даже сейчас, когда прошло столько времени после побега из Германии в 1933 году (тогда он чуть не опоздал), он ограничивал свои пожитки тем, что могло поместиться в паре чемоданов. Но при нем был пакет для стирки, взятый из принстонского отеля, а в пакете лежала небольшая пачка бумаг, которую он сейчас достал.
– Это дал мне Оппенгеймер. Он, Теллер, Бете и еще несколько человек дважды и трижды проверили расчеты. Я тоже. Взгляни. А вот спектрограммы, о которых идет речь, за 1929, 1938 годы и за начало этого года. – Он помолчал. – Тебе понадобится некоторое время, чтобы разобраться. Если позволишь, я бы принял ванну, пока ты будешь изучать материалы?
Лео выждал до тех пор, пока Эйнштейн не позвал его по фамилии. Тогда он вылез из ванны, стоявшей на фигурных лапах, проверил перед зеркалом в резной раме, гладко ли зачесаны его волосы, облачился в белый махровый халат (не такой мягкий, какие ему нравились) и вернулся в гостиную.
