– Но вы знали – или знали кого-то, кто знал, как получать материалы русских физиков.
– Если и знал, то что?
– У вас сохранились какие-нибудь связи?
– Зачем? Вы хотите
– Нет, нет. Да и не мне это решать.
– Тогда в чем дело?
– Мне нужно… проконсультироваться с их лучшими физиками. Побеседовать с Игорем Курчатовым.
– Я вроде бы не слышал этого имени.
– Оно должно быть известно вашим знакомым.
Элтентон молча смотрел на него.
– Прошу вас, – сказал Оппи. – Это вопрос жизни, а
В конце концов Элтентон поднял бутылку и отпил глоток из горлышка.
– Это будет непросто.
– Я не стал бы обращаться со столь обременительной просьбой, если бы дело не было связано с огромным количеством судеб – в том числе и жителей Советского Союза.
Отвисшая нижняя губа выпятилась еще дальше, выдавая напряженное раздумье. Так собеседник Оппенгеймера даже внешне стал похожим на русского.
– Ладно, – сказал он после паузы. – Я подумаю, что можно сделать.
Хокон, Хокон, поверь, я говорю совершенно серьезно, у меня есть реальные основания так считать; я не могу рассказать тебе, но уверяю тебя, у меня есть веские причины изменить свое мнение о России. Они не такие, какими ты их считаешь. Откажись, отбрось свою слепую веру в политику СССР.
– Джулиус Роберт Оппенгеймер, как приятно наконец-то с вами познакомиться!
Прежде чем пожать протянутую руку, Оппи огляделся по сторонам. Он знал, что русские любят употреблять, обращаясь к человеку, все три его имени; человек, с которым он сейчас здоровался, уже представился как Степан Захарович Апресян.
Они находились на просторной лужайке среди рощи, и, хотя в этот августовский день в парке было полно народу, поблизости никого не оказалось.
– Вообще-то, – сказал Оппи, когда рукопожатие закончилось, – буква «Дж» ничего не значит.
– А-а… – протянул Апресян таким тоном, будто речь шла о важном секрете. – Вот оно как! Понятно.
Оппи не сомневался в том, что у Апресяна, выглядевшего даже моложе своих тридцати двух лет, энергичного, представительного мужчины с глубоко посаженными глазами и полными губами, сына армянского священника, родившегося в России, имеется полное досье на него, точно так же как у Оппи имелась собранная Гровзом по его просьбе объемистая подборка сведений об Игоре Курчатове, который в русской программе по созданию атомной бомбы выполнял такую же роль, что и Оппенгеймер в США.
– Мы давно уже следим за вашими достижениями, – сказал Апресян, окидывая собеседника взглядом с головы до ног, как будто перед ним было мифическое животное, которое он наконец-то увидел в природных условиях. – Извините за прямоту, вы выглядите очень худым. У вас все в порядке со здоровьем?
Оппи пожал плечами – и определенно почувствовал при этом движении, насколько его плечи костлявы и что он действительно похож телосложением на огородное пугало. Вес, потерянный за время войны, так и не возвращался.
– Я в полном порядке, – ответил он и втайне порадовался тому, что за этими словами не последовал приступ кашля. Горло у него постоянно болело, а сейчас, когда он находился в обществе вице-консула советского консульства в Сан-Франциско, оно сделалось сухим, как пески в Хорнада-дель-Муэрто.
Солнечным днем они неторопливо прогуливались по парку «Золотые Ворота», направляясь на запад, к океану. Наверняка за ними следили агенты ФБР и НКГБ, или как теперь называлась эта организация, но парк тянулся на три мили, и воздух звенел от веселого гомона детей и раздраженных голосов одергивавших их родителей. Как и этих ребятишек, думал Оппи, их с Апресяном все видят, но не слышат.
Они подошли к Калифорнийской академии наук, находившейся в парке с 1916 года. Теперь она занимала три здания: Зал североамериканских птиц и млекопитающих, Аквариум Стейнхарда и Африканский зал Симсона. Природа во всем своем великолепии, окруженная, опять же, природой.
Академия занималась исключительно тем, что принято называть
