Летом того же года Оппенгеймер в «Бюллетене ученых-атомщиков» повторил, что «решения принимались на основании фактов, которые держат от нас в секрете». На его взгляд, это было неумно и неуместно: «Имеющие отношение к делу факты не принесут пользы противнику, но незаменимы для понимания вопросов политики». В администрации президента его не поддержали. Тяга к скрытности только усугубилась.
Оппенгеймер почти пять лет пытался использовать свой престиж и статус знаменитого ученого, чтобы изнутри повлиять на вашингтонский истеблишмент, сложившийся вокруг вопросов национальной безопасности. Старые друзья с левыми взглядами, Фил Моррисон, Боб Сербер и его собственный брат предупреждали, что это пустая затея. Роберт потерпел первую неудачу, когда в 1946 году Трумэн назначением Бернарда Баруха сорвал план Ачесона – Лилиенталя по международному контролю над атомными бомбами. И теперь опять не смог убедить президента и членов администрации отказаться от, выражаясь словами Конанта, «этого гнилого дела». Администрация поддержала план создания бомбы, которая была в 1000 раз смертоноснее сброшенной на Хиросиму. Тем не менее Оппенгеймер не стал «вносить смуту», хотя, оставаясь инсайдером, вел себя все более прямолинейно и выглядел все более неблагонадежным.
Какое непотребство! Однако ваше твердое положение в жизни Америки эти нападки поколеблют не больше, чем дуновение ветерка гибралтарскую скалу.
После «нашего большого, плохо организованного выпада против супероружия», как его назвал Оппенгеймер, глубоко уязвленный Оппи ретировался в Принстон. Весной того же года Джордж Кеннан прислал ему письмо: «Вы, пожалуй, даже не подозреваете, до какой степени вы стали моей интеллектуальной совестью». Дебаты о супербомбе выковали единство этих двух выдающихся умов, вытекающее из сходства внутренних побуждений и ментальности, направленных против оборонной стратегии, стержень которой составляла угроза развязывания ядерной войны.
«Когда я думаю об этих днях, – свидетельствовал позже Кеннан, – то мне на ум сразу приходит, с какой настойчивостью он выступал за целесообразность открытости». Оппенгеймер утверждал, что сокрытие информации о бомбе только усиливает опасность появления недоразумений. Кеннан запомнил доводы Оппи: «С ними [Советами] необходимо провести абсолютно честные переговоры о проблемах будущего и применения оружия». Кеннан соглашался с Оппенгеймером в том, что ядерное оружие по своей природе означает зло и геноцид: «Люди уже в то время должны были понимать, что это оружие никому не принесет выигрыша. <…> Мысль о том, что разработка такого оружия могла дать что-то положительное, с самого начала казалась мне абсурдной».
В личном плане Кеннан до конца жизни оставался благодарен Оппенгеймеру за то, что тот принял его в институт и позволил начать новую карьеру выдающегося ученого-историка. «Я обязан вашей уверенности и поддержке возможностью стать, несмотря на средний возраст, ученым и всегда буду перед вами в долгу». Тем не менее прием Кеннана в институт вызвал массу нареканий. Некоторые ставили под сомнение его карьеру во внешнеполитическом ведомстве и полное отсутствие опубликованных работ, которые можно было бы назвать научными. Джонни фон Нейман проголосовал против назначения и написал Оппенгеймеру, что Кеннан «пока что еще не историк» и не написал ни одной работы «особого характера». Большинство штатных математиков, как всегда возглавляемые Освальдом Вебленом, выступили против, утверждая, что Кеннан всего лишь друг Оппи и никакой не ученый. «Они восприняли Кеннана в штыки, – вспоминал Фримен Дайсон, – и воспользовались этим случаем для нападок на самого Оппенгеймера». Однако Роберт, преклонявшийся перед умом Кеннана, продавил назначение через попечительский совет, пообещав выплачивать стипендию в размере 15 000 долларов из директорского фонда.
