К-М. Прежде всего, я назвал бы Вадима Валериановича Кожинова. А во-вторых, как это ни парадоксально звучит, самый большой объем знания я получил из антисоветских трудов. Враги советского строя, которые готовились убить нашу жизнь, давно и внимательно изучали этот строй. Я имею в виду наших отечественных обществоведов. Да, они изучали советский строй, как убийца изучает будущую жертву. А ведь убийца может открыть очень важные вещи, во всяком случае, уязвимые точки, слабые места. Ему, конечно, не нужно знать о жертве все, но надо знать многое.
Чтобы знать то, что нужно не для убийства, а для жизни или лечения, нужна любовь. Но если можно, надо и все знание убийцы освоить. А во время перестройки и реформы это знание обильно излагалось – не для меня, а для всей их антисоветской армии, но в большой своей части открыто. Торопились.
К этому примыкает тот огромный запас знания о советском строе, которое за 50 послевоенных лет накопили наши противники в холодной войне. Американская советология, надо отдать ей должное, в поисках уязвимых мест нашей цивилизации очень многие частные вопросы изучила досконально, с истинно научным подходом. Советология оставила большой, хорошо организованный корпус знания о советском строе. Во время перестройки мы короткое время имели доступ к части этого знания, прямые контакты с советологами США. Они к нам приезжали, мы туда. Полезно было познакомится и поговорить.
К. То есть, знание наших антисоветчиков и западных советологов различно, но все же смыкается? Так. А третий источник?
К-М. А третий источник – потрясение. Когда тебя судьба так тряхнула, ты начинаешь внимательно вспоминать всю свою жизнь – видеть ее другими глазами. Тут лирическая пелена с глаз спадает, и ты начинаешь видеть то, на что раньше не обращал внимания, что считал естественным. Другими глазами начинаешь видеть нашу школу, колхоз, тип нашего завода, молочную кашу в столовой за десять копеек. Зачем она? Почему десять копеек?
Так вот, теперь я уже как исследователь стал вспоминать свою жизнь – с того момента, как себя помнил. Стал беседовать со своими сверстниками, которые прожили похожую жизнь, сверять факты и оценки. Не для того, чтобы лирические воспоминания настрочить, а чтобы понять, почему то-то и то-то было устроено так-то и так-то. Как оно возникло? Могло ли устроиться иначе?
Конечно, Кожинов из этих источников выпадает. Таких людей, как он, немного – которые могли бы осмотреть наше советское прошлое с таким хладнокровным и ясным умом, без гнева и пристрастия, но с любовью к стране.
К. Это выдающийся человек.
К-М. Я бы даже сказал, уникальная фигура. Это просто счастье молодежи и будущих поколений, что был человек с таким типом мышления и он оставил им свои труды.
К. Очень жаль, что он так поздно приступил к выполнению этого большого плана. Я много с ним беседовал в последние годы и видел, что он торопится осуществить как можно больше. И это оборвалось…
К-М. Главное, он задал определенный тип, определенный ход мысли. Поставил на определенную дорогу мысль относительно советского строя.
К. Безусловно. Я согласен с этим.
К-М. М. К Кожинову, я бы сказал, по типу примыкают более ранние мыслители. Точнее, он к ним примыкает, но мы идем от него, потому что знали его лично. Очень важен для нас труд А.В.Чаянова, он изучал некапиталистические формы хозяйства на примере крестьянского двора. А сейчас этот труд ведет историк, академик Л.В.Милов, у него вышла замечательная книга «Великорусский пахарь». Ведь из крестьянского мировоззрения и крестьянских представлений о хозяйстве родился советский проект.
К. Вы говорите о Кожинове, Чаянове, Милове. Все же это фигуры, стоящие в стороне от главного русла обществоведения. Выходит, вы как будто перечеркиваете труды советских экономистов, социологов, историков. Считаете, что они не представляют большой ценности?
К-М. Нет, не считаю. Именно они накопили основную фактуру нашего знания. Они описывали каждый свой участок, «кусок» нашей цивилизации. Но из этих кусков тогда не сложилось еще общего представления об СССР. А в том, что касается фактологии, думаю, в моей книге больших расхождений с данными, накопленными за предыдущие десятилетия, нет. Книга построена так, что я беру эти данные как канву, как сухое описание хода событий – а потом начинаю рассуждать, почему события пошли именно по этому коридору, что нам это дало и почему, сломав заданную советским строем траекторию развития, мы попали в зону бедствия.
Ведь наше нынешнее положение таково, что очень многие считают его безвыходным. Советский путь якобы закрыли, людей от него отвернули – а дальше как будто и выхода нет. Просто вымирать нам придется, такое ощущение. Оно овладело многими, потому что основано на жесткой реальности.
К. Как же вы подходите к этой проблеме?
