У меня, конечно, были подозрения. Многие желали нам смерти, но впереди планеты всей, несомненно, были Старицкие. И хотя Владимир Старицкий сейчас в числе верных государевых сподвижников, заседает в боярской Думе и всячески показывает свою лояльность, я всё равно не верил в это показное смирение.
По нему уже работали, вынюхивали всё, что могло вызвать подозрения, но Старицкий был достаточно опытным интриганом, чтобы не оставлять улик. И его матушка тоже. Пока ощутимого результата добиться не удалось. Да, какие-то малозначительные слухи удавалось собрать, но ничего крамольного в них не было. Старицкий даже супруге не изменял, наоборот, был примерным семьянином и богобоязненным человеком, посещая вместе с царём все церковные службы.
Вот только я знал точно, что он причастен не только к нападению на моего человека, но и замышляет против царя. И новое нападение не заставило себя ждать.
Я, хоть и запретил опричникам передвигаться по одиночке, сам этим запретом часто пренебрегал, хоть и понимал, что являюсь приоритетной целью. Служба требовала от меня то находиться в слободе, то мчаться в Кремль, то рыскать по Москве, то гнать ещё куда-то, и всякий раз брать с собой сопровождение попросту не получалось.
На меня уже нападали вот так, исподтишка, пытаясь подкараулить в сумерках, и я старался не казать носа из слободы после того, как стемнело, но в тот раз мне срочно надо было появиться в Кремле, и я мчался на рысях к городу.
Выстрел раздался внезапно, громыхнул так, словно где-то поблизости доской ударили по доске. В меня не попали, но лошадь перепугалась, встала на дыбы. Я с силой сжал её бока коленями, чтобы не вылететь из седла, натянул поводья одной рукой, другой выхватывая пистоль, который всегда носил заряженным. Громыхнул второй выстрел, моя лошадь с жалобным ржанием начала падать набок, и я выстрелил на дым, почти не целясь. Одну ногу мне удалось вытащить из стремян, вторую — нет, и лошадь рухнула, придавив меня. Я успел только выхватить второй пистолет.
Повисла гнетущая тишина, неизвестные враги не осмеливались выйти к дороге, справедливо опасаясь, что я пристрелю кого-нибудь из них, но и я, укрывшись за убитой лошадью, не мог высунуться без риска, что пристрелят уже меня. Улица этим вечером была пустынной и безлюдной, московские окраины с наступлением вечера становились не самым приятным местом для прогулок.
— Эй, опричник! Живой⁈ — раздался хриплый голос со стороны придорожной канавы.
Разглядеть, кто это там гавкает, я не мог. Отвечать я не стал, слишком был занят тем, что высвобождал застрявшую под павшей лошадью ногу. Слава Богу, не сломана.
— Слышишь, пыхтит, небось пораненый, — сказал другой голос.
— Ну раз пораненый, надо милосердие оказать, — насмешливо произнёс первый. — На свидание с хозяином его Сатаной отправить.
Сатаной? Ну только покажись, паскуда. Курок на другом пистоле уже взведён.
Я лежал за трупом своего верного скакуна, выжидая удобного момента. Неизвестные убийцы подстрелили мою лошадь, и церемониться я не буду, но хотелось взять живьём хоть кого-нибудь из них. Если, конечно, получится.
— Поди глянь, — послышалось сдавленное шипение.
— А чего? Сам иди! — прошипели в ответ.
Похоже, я успел заиметь достаточно грозную репутацию, раз уж эти мерзавцы так боятся пойти и проверить, не помер ли я. С одной стороны, это даже как-то льстило. С другой… В следующий раз будут нападать всемером, чтобы наверняка.
Я крепче стиснул рукоять пистоля, мокрую и скользкую от крови, то ли моей, то ли лошадиной, замер, затихарился. Вскоре со стороны канавы послышались осторожные тихие шаги. Сердце гулко стучало в ушах барабанной дробью, в глотке пересохло, адреналин в крови вызывал довольно неприятное ощущение. Но я вынужден был терпеливо ждать, пока хоть кто-то из этих ублюдков покажется на линии огня.
Павшая лошадь надёжно укрывала меня от их взглядов, но если меня обойдут с двух сторон одновременно, то мне несдобровать. Но нападавшие оказались слишком ленивы или самоуверенны, чтобы пойти вдвоём.
Бородатая рожа татя в меховой шапке показалась в прицеле, но я не стал стрелять до тех пор, пока не увидел его корпус, чтобы не промахнуться. Чтобы выстрелить наверняка. Я взял на мушку середину его груди, и только потом нажал на спуск. Тать шёл с пищалью в руках, и вскинуть её попросту не успел.
Пистоль оглушительно бахнул рядом с моим ухом, с полки брызнули остатки раскалённого пороха мне прямо в лицо, всё затянуло серым дымом. Я подскочил, сунул разряженный пистоль за пояс, достал другой, последний.
— Он Михайлу подстрелил, падлый! — выкрикнул кто-то из-за дымовой завесы.
Противники мои все с пищалями, к гадалке не ходи. В этом их преимущество, но в этом же и их слабость. Знать бы только точно, сколько их там. Одного я точно пришил, но это ещё не всё.
— Сбоку обходи! — приказал хриплый голос.
