Дядька знал о моей привычке жрать уголь после обильных возлияний. И приказание выполнил немедленно, поняв, что это не блажь. Это моя попытка побороть отраву.
Когда блевать уже стало нечем, я наелся угля и запил его колодезной водой, отчаянно пересиливая желание просто лечь и умереть. Не для того я попадал из своего пожилого тела в молодое, чтобы вот так всё взять и вмиг потерять, но мне теперь оставалось только надеяться, что яд не успел всосаться в достаточном количестве. Спустя несколько минут я снова вызвал рвоту, чувствуя себя девчонкой-булимичкой после зажора.
— Дядька… Кто с того котла ещё ел… — просипел я.
Меня не покидало ощущение слабости, даже для того, чтобы сказать хоть слово, приходилось прилагать максимум усилий, не говоря уже о том, чтоб как-то двигаться. Обидно. Чертовски обидно.
Леонтий выбежал наружу, и я жадно глотнул свежего воздуха из распахнутой двери. Очень сильно хотелось жить. Дышать. Радоваться. Но я чувствовал, что могу и не дожить до следующего дня, что яд может оказаться сильнее меня. Зависит от того, что подсыпали в котёл. Скорее всего, какой-то растительный яд, чтобы подействовал достаточно быстро и наверняка.
Я сумел ещё несколько раз промыть желудок, с огромными мучениями, а потом отключился.
Опричники в тот день потеряли двенадцать человек. Все, кто ели с того котла, перестали дышать. Кто-то продержался дольше, кто-то меньше, но симптомы у всех были одни и те же, слабость, обильное слюнотечение, рвота, судороги, паралич. Повезло только мне, если это можно назвать везением. И то лишь потому, что я вовремя начал промывать желудок и закидываться углём. Даже не активированный, он всосал в себя всё ненужное, тем самым спасая мою жизнь.
Поваров, естественно, схватили. Даже без моих приказов и распоряжений, опричнина функционировала и без меня, Григорий Скуратов прекрасно знал, что делать, заменив меня, пока я валялся без сознания. Никто и не думал, что я выкарабкаюсь, и ко мне даже прислали священника, чтобы тот меня соборовал.
Собственно, в момент, когда священник коснулся меня елеем, я и проснулся. Ни о каком чудесном исцелении и речи быть не могло, я по-прежнему ощущал чудовищную слабость, но для всех окружающих оно выглядело именно так. Особенно в свете того, что все остальные умерли.
Обряд, само собой, провели до конца, и хоть никакой благодати я в себе не ощущал, а только последствия отравления, ни у кого не было сомнений, что исцелила меня именно снизошедшая благодать. Спорить я не стал, пусть так. Пусть лучше верят, что Господь на моей стороне, и что мы делаем богоугодное дело, потому что грешника и прислужника Сатаны, как меня иногда величали, миропомазание бы не исцелило.
Я проснулся, но в работу включиться пока не мог. Да что там, я даже до уборной сходить не мог, и мне помогал дядька. Подобной слабости у меня даже после ранения не было.
Искать фрязина опричники тоже отправились без меня. Смерть целого десятка всех изрядно взбодрила, озлобила. Тех же поваров, после дыбы и кнута сознавшихся в преступлении и показавших серебро, которое им заплатили, повесили немедленно. Жаль, я при этом не присутствовал, мне это пересказал Малюта, каждый день заходивший с докладом и для того, чтобы проведать меня лично.
Он вообще старался держать меня в курсе событий. Не только по делам опричнины, но и в целом по происходящему в городе. Москву, вернее, пострадавшие районы, уже потихоньку начали отстраивать заново, тут с этим не тянули. В город стекались подводы с лесом и другими стройматериалами, крестьяне тянулись на заработки, на месте пепелища вновь вырастали дома и лавки. Виновные в пожаре пока так и не были найдены.
Приходил ко мне не только Малюта. Навещали и знакомые дворяне, и дьяки из царских приказов, и священники. В один из дней моего невольного заточения прибыла даже Евдокия.
Она принесла целую корзину гостинцев, к которым я даже не притронулся. Не то чтоб я ей не доверял, в меня попросту не лезла никакая пища. Спасался только куриным бульончиком, который каждый день варил для меня дядька.
— Ой, исхудал-то как, Никита! — невольно всплеснула руками Евдокия, увидев меня после очередной долгой разлуки.
И если я не мог с ней встретиться из-за постоянной службы, то она сопровождала государыню до Коломенского и обратно.
— Не беда, мясо нарастёт, — сказал я.
— Ох… Я как узнала… День и ночь молилась! — воскликнула девушка.
— Только твоими молитвами и жив остался, — слабо улыбнулся я. — Соборовали уже.
— Господи помилуй… — прошептала она.
— Государыня как? Сказывали, из-за пожара сильно переживала, — сказал я.
Кажется, в прошлом варианте истории именно это и добило её окончательно после хронического отравления. Здесь же Анастасия Романовна переждала опасность в Коломенском и благополучно вернулась обратно в Москву. Значит, историю я уже изменил, и, скорее всего, в хорошую сторону.
Евдокии, похоже, не понравилось, что я спросил про царицу, а не про неё саму.
— Государыня-то? — буркнула она. — Даст Бог, к зиме ещё наследника родит. Ой!
— Не бойся, я не проболтаюсь, — усмехнулся я.
