В течение месяца Блюмкина допрашивали почти ежедневно. Он оперировал высокими именами, тайными поручениями, которые он «не имеет права разглашать», уходил от показаний по поводу встречи с Троцким на Кипре, пытался минимизировать значение документов, переданных резиденту немецкой военной разведки в СССР. Но, упоминая высокие имена, Я. Блюмкин подписывал себе смертный приговор и ускорял приведение его в исполнение. Ибо вскрывал в системе ОГПУ, и не только, группировки враждебные и революции, и советской власти, тайные их деяния, к тому же конкурирующие между собой. Л. Черток испытывал серьезное давление со стороны руководителей Главного управления и его подразделений, требовавших исключить их имена из протоколов допроса или не упоминать те или иные сюжеты. Единого куратора уголовного дела, кто бы помог следователю вскрыть и изложить в материалах дела полную и объективную картину преступления и выявить истинное положение дел в главном ведомстве по охране завоеваний революции, не было. Скорее, прочитывалось общее стремление как можно быстрее закончить расследование и спрятать концы в воду. Ибо разговорчивость Блюмкина могла вызвать внутреннюю революцию внутри самой системы спецслужб и тайных обществ новой России, изменить соотношение сил в разнородной политической конфигурации. Да и дискредитировать многие имена, вошедшие в революционную историю в качестве героев. В результате допросов было составлено обвинительное заключение следующего характера:
