Внутри ограды монастырской было три больших храма. Главный храм был посвящен Казанской иконе Божией Матери. Около алтаря этого храма были похоронены Оптинские старцы: Макарий, Леонид (в схиме Лев), Анатолий, Амвросий (впоследствии Иосиф и Варсонофий). Над каждой могилой была воздвигнута гробница, горели неугасимые лампады. Здесь, почти в продолжение целого дня, совершались панихиды очередными иеромонахами. Тут же рядом, между храмами, среди фруктовых деревьев, погребались и остальные члены монастырской братии. При осмотре монастыря меня удивило, что я не видел нигде никакой тарелки или кружки для сбора. Раньше, под влиянием суждений нашего общества, у меня укоренилось убеждение, что монахи — тунеядцы и стараются всеми мерами обирать богомольцев, стращая их будущими муками, если они не выявят своей щедрости. Здесь же царил дух любви, нестяжательности, и все безмездно старались услужить тебе, хотя никто тебя не знал. Но почему-то нас все спрашивали, не толстовцы ли мы.
Осмотрев монастырь, побывав в храмах, мы, через восточные ворота, отправились в Скит к Старцу — игумену Скита о. Варсонофию. Прием у него уже начался, и двери были открыты. Через малый стеклянный балкончик мы вошли в коридор, по стенам которого стояли скамейки. Обыкновенно по временам выходил сюда к посетителям келейник Старца и спрашивал, кто они такие и откуда, и докладывал Старцу. Но сейчас мы этого не увидели. Как только мы втроем вступили в коридор, дверь из келлии Старца отворилась, и он, в необыкновенной красоте, предстал пред нами: высокого роста, статный, величественный, с головой, покрытой белыми серебристыми волосами без всякого оттенка желтизны. На лице его была ласковая улыбка. Он распростер руки и сказал:
— Наконец-то давно ожидаемая мной троица ко мне явилась. Что вы так долго собирались приехать сюда? Я вас ждал. Пожалуйте, пожалуйте сюда.
И принял нас к себе в келлию. Мы с трепетом подошли к нему под благословение, он потрепал каждого по голове. Сам встал в дверях, а нам велел пройти вперед и разместиться, кто где хочет. Я сел в кресло около иконостаса и стал осматривать келлийку. Она была небольшая; в углу помещалось несколько образов с лампадой, перед ними стоял аналой. Обстановка комнаты состояла из стола, дивана и трех кресел. Часть комнаты была отделена занавеской, за которой помещалась кровать Старца. По стенкам висели портреты прежних старцев.
Как только мы разместились, Старец вошел в комнату и сразу подошел ко мне:
— Ишь ты какой! Я встал в дверях и смотрю, кто куда сядет, а ты взял да и сел на место старца!
Я в смущении встал и говорю:
— Простите, Батюшка, я не знал, сейчас пересяду.
А он положил мне руки на плечи, и посадил опять, и говорит:
— Старцем захотел быть, а может быть, им и будешь.
И сам поднял глаза и стал смотреть кверху... Потом посмотрел на меня и продолжает:
— Болит мое сердце за тебя, ты не кончишь института. Почему — не знаю, но не кончишь.
Позже, в другие мои посещения Оптиной, он мне говорил:
— Брось институт и помогай отцу.
Но я был увлечен институтом, мне хотелось приобрести знания, я и говорю Батюшке:
— Дайте мне поучиться, меня интересует это.
Он посмотрел на меня с улыбкой и сказал:
— Ну, если хочешь, учись, только все равно не кончишь.
Так оно и сбылось: сначала болезнь моя, затем немецкая война и, наконец, гражданская не дали мне кончить институт.
Батюшка позвонил в колокольчик. Явился келейник, и он велел ему поставить самовар и приготовить чай. А сам сел с нами и стал беседовать. Сначала он вспоминал о Петербурге, где он был, когда учился на офицерских курсах.
— Давно это было, я тогда был прикомандирован к Преображенскому полку и все ходил в церковь, в Преображенский собор... Я каждый день ходил к ранней обедне. Так приучила меня мачеха, и как
После этих воспоминаний он перешел к теме о Толстом. Великое зло — это толстовское учение, сколько оно губит молодых душ. Раньше Толстой, действительно, был светочем в литературе и светил во тьме, но впоследствии его фонарь погас, и он очутился во тьме, и, как слепой, он забрел в болото, где завяз и погиб. (При кончине Толстого о. Варсонофий был, по приказанию Синода, командирован на станцию Астапово для принятия раскаяния умиравшего и сопричисления его снова в лоно Церкви, но не был допущен к Толстому в комнату окружавшими Толстого лицами.) Отцу Варсонофию всегда трудно было рассказывать об этом, он очень волновался326.
