«Сегодня тот же о. Нектарий в беседе о тесноте монашеского пути вспомнил об одном своем товарище по Скиту, некоем о. Стефане410, проводившем благочестное житие в обители двадцать пять лет и все-таки не устоявшем до конца в своем подвиге».
Дело было в том, что о. Стефан без благословения обители издал сделанные им выписки из творений св. Иоанна Златоустого. «Издание это, к слову сказать, в свое время среди мирян имело успех немалый... Дошла эта книжонка и до рук Оптинского настоятеля, архимандрита Исаакия. Позвал он к себе Стефана да и говорит, показывая на книжку:
— Это чье?
— Мое.
— А где ты живешь?
— В Скиту.
— Знаю, что в Скиту. А у кого благословлялся это печатать?
— Сам напечатал.
— Ну когда “сам”, так чтоб твоей книжкой у нас и не пахло. Понял? Ступай!
Только и было у них разговору. И жестоко оскорбился Стефан на архимандрита, но обиду затаил в своем сердце и даже Старцу о ней не сказал ни слова. Так пришло время пострига — его и обошли за самочиние мантией: взял Стефан да и вышел в мир, ни во что вменив весь свой двадцатипятилетний подвиг. Прожил он на родине, в своем двухэтажном доме, что-то лет с пять, да так в миру и помер.
Рассказал мне о. Нектарий скорбную эту повесть, заглянув мне в глаза, усмехнулся и сказал:
— Вот что может иногда творить авторское самолюбие!
А у меня и недоразумение-то мое с о. архимандритом возникало на почве моего авторского самолюбия... И откуда о. Нектарий это знает? А знает, и нет-нет да и преподаст мне соответственное назидание.
Уходя от нас и благословив меня, о. Нектарий задержал мою руку в своей руке и засмеялся своим детским смехом:
— А вы все это непременно запишите!
Вот и записываю»411.
С 1905 г. старец Иосиф, преемник о. Амвросия, стал часто прихварывать и видимо ослабевать. В мае, после серьезной болезни, он сложил с себя должность скитоначальника, и Святейший Синод назначил о. Варсонофия на эту должность, связанную, по оптинским обычаям, и со старчеством. Отец Варсонофий, волевая, яркая личность, являлся также носителем особой благодати Божией.
Отец Нектарий, всегда стремившийся жить незаметно, уступил ему — своему в действительности ученику — первенство.
Через пять-шесть лет старец Варсонофий, вследствие интриг и клевет, был переведен из Оптиной Пустыни настоятелем Голутвинского монастыря, находившегося в полном упадке. Через год схиархимандрит о. Варсонофий преставился.
На нем исполнились слова апостола Павла о том, что во все времена, как и в древности, так и теперь,
Когда его назначили старцем, он так скоморошничал (юродствовал), что его даже хотели сместить, но один высокой духовной жизни монах сказал:
— Вы его оставьте, это он пророчествует.
Теперь все то сбывается, что он тогда прообразовывал. Например, наденет халатик на голое тело, и на ходу сверкают у него голые ноги: в 1920-1922 гг. у нас даже студенты, курсистки и служащие ходили на службу босые, без белья или в пальто на рваном белье. Насобирал разного хламу, камешков, стеклышек, глины и т. д., устроил крохотный шкафчик и всем показывает, говоря:
— Это мой музей.
Теперь там музей. Взял фонарик электрический, спрятал его под рясу, ходил по комнате и от времени до времени сверкает им:
— Это я кусочек молнии с неба схватил и под рясу спрятал.
— Да это же не молния, а просто фонарь! — говорили ему.
— А, догадались!
Вот и теперь время от времени делает он нам свои небесные откровения, но, по великому своему смирению, весьма редко и по великой нужде.
О первых шагах старчествования о. Нектария записала монахиня Таисия со слов Елены Александровны Нилус, жившей несколько лет в Оптиной Пустыни и хорошо знавшей о. Нектария.
Батюшка о. Нектарий был духовным сыном старца о. Иосифа, преемника батюшки о. Амвросия и его же, о. Иосифа, духовником. Принимал он в хибарке покойных своих старцев о. Амвросия и о. Иосифа, где и стал жить сам. Но по глубокому своему смирению старцем себя не считал, а говорил, что посетители приходят, собственно, к батюшке о. Амвросию в его келлию, и пусть келлия его сама говорит с ними вместо него. Сам же о. Нектарий говорил мало и редко, и притом часто иносказательно, как бы полуюродствуя. Часто давал что-нибудь, а сам уходил, оставляя посетителя одного со своими мыслями. Но этот молчаливый прием в обвеянной благодатью келлии величайшего из Оптинских старцев, где так живо ощущалось его личное присутствие как живого, эти немногие слова его смиренного заместителя, унаследовавшего с даром старчества и его дар прозорливости и любви к душе человеческой, это одинокое чтение и размышление оставляли в душе посетителя неизгладимое впечатление.
