Статья Киреевского, как сказано, была напечатана в славянофильском «Московском сборнике», и хотя сам Иван Васильевич, отойдя от западников, очутился в окружении славянофилов, из которых Хомяков и особенно Кошелев были его близкими друзьями, но тем не менее, на наш взгляд, причисление Киреевского к «ранним славянофилам» является ошибкой. Во всем собрании его сочинений нет ни единого слова, дающего право на такое наименование. Он боролся, как и его брат, за сохранение черт русской самобытности. Ему, подобно К. Н. Леонтьеву, дороги византийские наши корни, на которых основано Православие. В той же статье им сказано: «Учения св. отцов Православной Церкви перешли в Россию, можно сказать, вместе с первым благовестом христианского колокола. Под их руководством сложился и воспитался коренной русский ум, лежащий в основе русского быта»232. А в более ранней статье («Ответ Хомякову», 1838) он пишет: «Эти отшельники, из роскошной жизни уходившие в леса, в недоступных ущелиях изучавшие писания глубочайших мудрецов христианской Греции и выходившие оттуда учить народ, их понимавший»233. Это созвучно словам К. Н. Леонтьева: «Византийский дух, византийские начала и влияния, как сложная ткань нервной системы, проникает насквозь великорусский общественный организм... Им обязана Русь своим прошлым...» («Византизм и славянство»)234.
Неудивительно, что западники считали Киреевского славянофилом по недоразумению. «Я от всей души уважаю Киреевских, — пишет Грановский, — несмотря на совершенную противоположность наших убеждений. В них так много святости, прямоты, веры, как я не видел ни в ком»235. Герцен с грустью выразился по поводу Киреевского: «Между нами были церковные стены»236. Братья Киреевские не примыкали всецело ни к одному из существовавших тогда идеологических течений. Об этом свидетельствует тот же Герцен: «Совершенной близости у него (И. В. Киреевского) не было ни с его друзьями, ни с нами. Возле него стоял его брат и друг Петр. Грустно, как будто слеза еще не обсохла, будто вчера постигло несчастие, появлялись оба брата на беседы и сходки»237. Печаль эта понятна: ни тогда, ни после Киреевские не были должным образом поняты и оценены. Они до сих пор ждут своего беспристрастного исследователя...
В 1856 г. в славянофильском сборнике «Русская беседа» вышла в свет последняя статья Киреевского «О необходимости и возможности новых начал для философии». Это и была та статья, которая положила начало независимой мысли в русской философии. Через несколько месяцев после выхода в свет этой статьи последовала неожиданная кончина (11 июня 1856 г.) ее автора. Иван Васильевич умер от холеры в Петербурге, куда он поехал навестить своего сына, окончившего лицей. Смерть его сильно потрясла всех его близко знавших. Петр Васильевич умер в том же году.
Поэт Хомяков посвятил И. В. Киреевскому еще в 1848 г. следующие стихи:
Ты сказал нам: «За волною
Ваших мысленных морей Есть земля; над той землею Блещет дивной красотою Новой мысли эмпирей». Распусти ж свой парус белый — Лебединое крыло — И стремися в те пределы, Где тебе, наш путник смелый, Солнце новое взошло.
И с богатством многоценным Возвратившись снова к нам, Дай покой душам смятенным, Крепость волям утомленным, Пищу алчущим сердцам238.
Французский писатель Грасье, биограф Хомякова, заканчивает свою книгу такими словами: «Он так же, как Иван Киреевский, скончался внезапно от холеры, так же, как и он, оставил неоконченным труд, им унаследованный, и эта двойная судьба, прерванная тем же случаем, в преследовании той же цели, — должна была бы показать, что истинное величие человека состоит, скорее, в искании, чем в нахождении, более в попытках, чем в завершении, более в начинании, чем в окончании. Забота о дальнейшем — дело самого Хозяина. И это должно служить утешением доброму труженику, который отходит, чтобы заснуть в мире»239.
Это учение должно быть рассматриваемо в связи с аскетикой, как имеющее непосредственное отношение к ней, связывающее ее с философией и утверждающее вековечное значение аскетического подвига.
