Но доброта Петра Васильевича простиралась и на совершенно чужих людей. 15 лет прожил в Слободке некий землемер, который попросился всего лишь перезимовать одну зиму. «А я, — жалуется Киреевский, — не нашел в голове благовидной причины ему отказать; и именно теперь, когда я желал не видеть ни одного человеческого лица». Мало того, бедные родственницы этого землемера заняли помещение в московском его доме. Впечатление, которое производил Петр Васильевич на людей, его знавших, кто бы они ни были — друзья или политические противники, — было одинаковым: все были совершенно единодушны: все находились под обаянием его личности. И точно, не только Хомяков называл его «чудной и чистой душой», но и Герцен преклонялся перед его благородством. В 1840 г. Герцен писал о нем: «Странный, но замечательно умный и благородный человек»290. И еще в 1855 г., когда они давно разошлись и принадлежали к враждебным лагерям, Грановский еще за ним да за И. С. Аксаковым признавал «живую душу и бескорыстное желание добра». Другой «враг», И. С. Тургенев, в те же поздние годы дружил с Киреевским. «На днях я был в Орле, — пишет он, — и оттуда ездил к Петру Васильевичу Киреевскому и провел у него три часа. Это человек хрустальной чистоты и прозрачности — его нельзя не полюбить»291. Но еще больше выигрывал он, что редко бывает, при близком знакомстве; людям, которые имели с ним в течение долгого времени ежедневное общение, он внушал чувство, близкое к благоговению, как это видно по воспоминаниям А. Марковича и П. И. Якушкина. В газетном некрологе К. Д. Кавелин писал о нем: «Безупречная, высокая нравственная чистота, незлобивость сердца, беспримерное и неизменное его прямодушие и простота делали этого замечательного человека образцом, достойным всякого подражания, но которому подражать было очень трудно».
«С внешней стороны Петр Васильевич был простой степной помещик — с усами, в венгерке, с трубкой в зубах и с неотступно следовавшим за ним всюду водолазом Кипером, которого крестьяне называли “ктитором”. Он любил охоту, и к нему часто приезжали московские друзья поохотиться. Надобно было поговорить с ним, чтобы угадать ту громаду знаний, которая скрывалась за этой обыденной внешностью»292.
Он начал серьезно хворать уже с конца 40-х гг., а с 1853 г. у него часто повторялись мучительные припадки какой-то болезни, которую врачи определяли то как ревматизм, то как болезнь печени. Он переносил эти припадки один в своей Слободке, иногда подолгу дожидаясь врача, без всякой мнительности, только досадуя каждый раз на болезнь, как на помеху, и огорчаясь, что она делает его «кислым» или «пресным». Родным он в это время писал трогательные письма, в которых заверял, что говорит всю правду о своей болезни, и умолял не беспокоиться. Его письма к родным вообще удивительно хороши — столько в них любви, нежности, доброты. В одном из них, к матери, есть такие строки (обращенные к Екатерине Ивановне Елагиной, жене его единоутробного брата Василия): «А это как же могло быть, чтобы я сердился, голубушка Катя? Хотя уже давно ты ко мне не писала, но я из этого не заключал, чтобы ты обо мне забыла, а только ждал, что авось-либо, дескать, захочется и ей написать». Таков тон его писем.
11 июня 1856 г. внезапно умер в Петербурге И. В. Киреевский. Этой потери Петр не мог перенести. 4 ноября в «Петербургских ведомостях» появился некролог, написанный Кавелиным: «25 октября в 5 часов утра скончался в своей орловской деревне П. В. Киреевский, пережив своего брата И. В. Киреевского лишь несколькими месяцами. Короткое письмо, из которого заимствовано это печальное известие, содержит немногие об этом подробности: Петр Васильевич умер с горя от кончины брата, которого нежно любил. В течение двух месяцев и четырех дней он страдал разлитием желчи, страшно мучился от этой болезни и находился в мрачном состоянии духа; но до конца всегдашняя чрезвычайная кротость ему не изменяла. Он умер в совершенной памяти, с полным присутствием ума; за минуту перед смертью перекрестился и сам сложил на груди руки в том положении, как складывают их обыкновенно покойникам».
Его последние слова были: «Мне очень хорошо». При нем была мать, братья Елагины и др. Похоронили в Оптиной Пустыни, рядом с братом.
