Гертруду за то, что та переполнилась гордыней и самостью — вздума-
ла, что сумеет его собрать — разрозняет за дерзость; Джекоб, позво-
ляющий себе плакать от настоящей любви, своим плачем повергая
Гертруду в плач… там, на коньке раскаленной крыши. Джекоб всегда
любил картины Джотто. Все происходит по канонам высокого искус-
ства. Она просыпается, а его нет. Он на коньке раскаленной крыши.
То ли воет на луну, то ли пытается завершиться, и все это — в комке
и слизи его надрывного плача по шотландским квадратам; и все это
обрушивается на нее, когда она — облаченная в шифоновую ночнушку
красного цвета — выбирается из постели, чтобы отыскать его. Она
чувствует, что начался шторм. Неясный, но начался. Он не отлучился
374
Нежность к мертвым
Франциск. Это твой сон и твои дворцы памяти. Но я видел
здесь патефон, под его музыку вы с Джекобом Блёмом занима-
лись любовью. Разбуди Марселя.
В этой комнате… когда-то(?), а кажется, что прямо сейчас,
руки Франциска в женском воображении могут стать руками
любого другого мужчины; в женском воображении руки мерт-
вого могут становиться руками прошлого или горячими руками
реальности; в женском сердце нет страха перед умершими, если
умершие своими костями приводят к мужским рукам. Гертруда
не могла оценить красоту систем и изящность математической
тонкости; для нее Народы — оставались неясной метафорой, а
Отец — парафразом предрешенности ее любви к господину
Блёму. Она не осознавала происходящее реальностью или иной
реальностью, скорее символическим рефреном вновь оживаю-
щей любви. Она думала, что разбудить Марселя — значит
уничтожить свои разросшиеся многоступенчатые храмы, мина-
реты которых окровавлены сомнением. Она не знала, что Мар-
сель наделен такими же душевными свойствами, как и она
сама, в этом знании не было нужды, ведь для Гертруды суще-
ствовала только эта комната, существующая одновременно в
настоящем и прошлом, существовала туманная связь между
по своим крохотным нуждам. Нет, все совсем иначе. Теперь и отныне
— все уже иначе. Он оборачивается на нее — как в фильме — а за его
спиной массив города, и смотрит на нее этими своими жалобными
глазами больного, сквозь четыре диоптрии, в пижаме, его лицо озлоб-
лено недавним воем, мышцы его напряжены и шерсть на теле стоит
дыбом. Она понимает, что это конец. Он оборвал цепь. Она понимает
это, но ждет хоть каких-то слов. А он, если и хотел сброситься, теперь
все свое желание смерти обратил в злость на нее. И поэтому, зная ее
желания, он молчит, чтобы она была удушена, чтобы она все поняла и
тоже захотела вниз с крыши. Она хочет не хватать его за руки и со-
блюдать приличия, но хватает, а крыша такая горячая. Она спрашива-
ет «почему?», а он, как мужчина, зажевывает большими челюстями с
болью в зубах интенцию любви, но называет имя. Она не запомнила,
но это мужчина. Джекоб покидает ее. Гертруда думает упасть с кры-
ши, затем хочет сохранить жизнь ради боли этого мгновения, и по-
спешно возвращается в дом, боясь соскользнуть с крыши. Она не
ищет его, его уже нет, она возвращается в постель. Джекоб Блём ухо-
дит навсегда.
375
Илья Данишевский
происходящим и гипотетическим следствием. Гертруда совер-
шила аборт своим прошлым, но не прорыв в музыку отцовских
сфер; разум ее оставался приземленным и нацеленным на ре-
зультат; только метафоры ее были усложнены, сложностью же
она прикрывала хрупкость. Здесь, в этой самой комнате. Здесь,
когда-то давным-давно. В этом мифическом времени она не
подозревала о существовании каких-то других существ, ее си-
амское братство с Джекобом заслоняло луну от взгляда. Под
Жака Бреля, под «Амстердам», они занимались любовью; они
— мы! — занимались любовью, от самого словосочетания вновь
холодело под ребрами; то, что слова эти были произнесены
Франциском будто добавляло им правдивости, добавляло люб-
ви в это занятие, будто снова выступала на первый план ре-
альность того, что именно на этой постели, именно с Джеко-
бом, именно так… он дышал в ухо, так банально, так барабанят
пальцы, так спина, его спина, дыхание, чудовищный такт, кни-
ги, кофе, о чем же шел разговор(?), – все это направило Гер-
труду к шкафу, где стоял патефон, они крутили винилы, под-
ражая своему детству; той юности, в которой их встреча не
произошла — и это было больно Гертруде — они слушали ретро
и сепию, будто гуляли под руку сквозь Бранденбург, на этой
самой постели — он входил в ее Бранденбург, парк под луной
синеват и призрачен… вот здесь, покрутить рычажок, мир дро-
бится на кадры, дыхание замирает, иглу посадить на черное
поле, ожидание, Жак Брель, «Амстердам», она всегда плачет от
этой песни. Рука замирает — секунда — и Гертруда с силой
сжимает глаза, как всегда сжимает от стыда или – она убила,
вспоминает, что убила ребенка, когда он ушел, железная дева и
